синица черная летала
и ты прозрачная лежала
на горстке памяти моей
наперстком плавленных морей
проснулась тьма пушистой ночи
прогнула хрупкий позвоночник
случайно собранный из звезд
как собран круг из многоточий
глаза уставшие закрой
представь прибой большой прибой
представь как он самим собой
тебя ненужную накроет
как тихий атом свой наклонит
и разорвется цепь морская
и выйдут ангелы из рая
и вместе с ними выйдет рыба
и промолчит о том что было
слезами ты себя разбудишь
саму себя во сне забудешь
запомнишь только шелест тихий
запомнишь цвет запомнишь блики

червивый груздь наклонит шляпу
и грусть прольется на песок
во рту заледеневшим кляпом
случайной лампочки кусок
прольется светом на самого себя
никто не догадается об этом
у плаца плакал мальчик и его края
загадочным сцеплением сонетов
вцепились в силуэты горизонта
и разодрав мне праведную кисть
бежал рысцой казах с гранатометом
как будто в человеке чахнет рысь
но кирпичей порядок странный
в стенах заброшенной курилки
мне говорит о том что страны
как те что видел в праздничной открытке
открыты для дальнейших посещений
но из бригады нет протоптанной дороги
и выбритый по кантикам священник
здесь динозаврам заменяет бога
апрельским ливнем завершится остаток дня
а осень смотрит и презрительно смеется
схватить бы столь далекую за все края
и разорвать ножом хабаровского злого солнца

Я сегодня встал не с той ноги. Я сегодня не рыцарь кубков, а гнусавая продавщица картин из Удмуртии с морем морщин в фиолетовой зимней куртке.
Я сегодня встал не с той ноги. Я сегодня картонная штука, на которой написано «гель лак» и «ремонт телефонов», я обмяк картоном на теле бывшего беспризорника, воскресшего из люка канализационного.
Я сегодня встал не с той ноги. Чайник как бы горит. Необходимые перспективы третьей мировой войны на кончиках рта элит, а я не могу войти в калитку — на её сухожилиях мороз блестит как пара дурацких пирамид на обложке поздравительной открытки.
Я сегодня встал не с той ноги.

Вон там на небе в черной реке по тротуару звезд ходит с мешком глупость, горлом сухим кусая-кусая безымянной кометы хвост. Хворостом сонных лощин синие лыжники треснули в проруби, кто-то мерцая горит там на горе обезглавленной, вроде бы. Там на заборе торчат воробьи, там из под линзы сжигают усиленным светом комок муравьёв, и он страстно горит, видишь, как сон округляет ритмы фонарных столбов. До утра далеко, на твоём шелестящем трико возникает созвездие катышков.
Дипломатии я учился у диплодоков, когда у водостока на общих собраниях меня румяного впервые поранили.

когда мы с бабушкой играли в слова, она находила «душевая», а я «душевнобольная», вспоминая кондукторшу трамвая из снов цвета ржавого жирафа

Я не любил свою классную руководительницу в начальной школе, она ругала меня за то что смотрю в окно вместо её желтого рта, пустота в моих глазах была для неё страшнее Аллаха, возникающего на уроках татарского языка. Свысока на неё смотрю, жаловалась бабушке с мамой, ну, ничего, зато жевательная резинка в желтых волосах со вкусом солнечного банана разрушила представление о её бессмертии. Артерии учёности померкли, карамельки со вкусом барбариса сосала в ожидании директрисы, красный Daewoo Matiz с разбитым лобовым стеклом — мчалась наверно сквозь череду опасных перекрестков напролом, чтобы меня отругать. Вся в красных исправлениях тетрадь кровавая на парте моей лежит. В окна влетает метеорит — во снах он периодически гудит, ознаменовывая конец сущего.

От толстого омоновца пахнет докторской колбасой с заветренными краями, у меня из рук учебник по аэродинамике вырвал ревнивый ветер — наивности перхоть опустилась на голые руки ясеня, желтоглазая яблоня высморкалась в носовой платок, которым я подвязал переломанные ветви, посоветуй мне выигрышную фотографию для свидетельства о смерти. Ветер - это добродетельный крик из пасти хтонических подводных созданий, мания медного флюгера в форме бегущего зайца, о который так просто пораниться.
Окно нечистое. Ночь забирает глаза мои, дзюдоистами душит шейных позвонков эгоизм, лампы шершавого ребра коснись, сегодня светится только квадрат объекта строительного. Подстаканники в вагоне СВ молчат утомительно, они поют песни о вечной любви только в простуженных складках плацкарта. Если бы у меня был миллиард, я бы купил себе чёрную гитару, патриархальность, которой я не знал, и в тоталитарности своей обрушился бы цистерной мёртвой воды на бесчувственную солидарность к переломанным крыльям переплётных птиц.

Баскетбол намного лучше моих стихов о таджиках и Эрнсте Юнгере.

Гель для рук со вкусом ласковой земляники. Из окон доносятся крики — это не птицы вернулись из тёплых стран, это на Тёплом стане в кустах грабят старика, сталь к дряблому горлу подставляя.

Меня избили менеджеры магазина «Саратовские хозтовары» за излишне лучезарный вид. В медкнижке сказано, что я здоров, но меня не видно. Я не видел самое смешное видео из-за проблем в области сравнительного. Вокруг слишком много руководителей и людей искусства, из кустов монологи про Карла Кунста, и нет ни одного друга, работающего в кузнице.
Сегодня всё вокруг кажется в несколько раз скучнее. Скучнее, чем кончики алюминиевых батарей, чем потерпеть кораблекрушение в собственной ванной, утонув в жаре. Комитет охраны тепла плачет, запутавшись в линии электропередач мальчиком.

В парке усатом, в котором кустарников тьма, по утрам скандинавской ходьбой занимается дьякон — над его головой гроза и заморозки-цыплята. Каждый раз удивляюсь, как гопник безобразный, почему падают звёзды с морщинистых крыш, почему палки у старика без лыж, почему всё вокруг еле слышно. Коротышка в шортах выскользнул в магазин, чтобы купить яичницу и сигаретный дым. Мы дышим с признаками простуды — сипло. Свист ультразвука, полукруглый, руки ласкает прощальным пожаром. Кофеварки летают по кухне, из ладоней пухлых вытекая. Валет пики на коробке спичечном моргает — внутри тайн каскад, скандирование слов из стали в пустоте, ещё сабли и создание отдельных частей предметов скальпелем.

Все слова, спрятанные под языком, медленно умирали. Октябрь поёт скучную песню о старом причале и нечаянно ставит точку в виде пожелтевшего на месте цветочного, а еще у него неразборчивый почерк - бросать в одиночество католиков дальневосточных. Я не знаю, что такое блокчейн - когда друзья обсуждали будущие стартапы, я в желтой тетрадке раскладывал многочлен на множители со старым преподавателем математики. Пожелтевшие листья в парке шуршат украдкой, астматики с птеродактилями играют в прятки. Нарядные женщины в осенних парках выстроились в ряд. Как крики хронических чудовищ поезда шумят, из окон конфет мятных фантики вылетают; В тебе не осталось тайны. Только спонтанные вспышки ярости в сторону полицейских наглых и мясистые ляжки, за которые тебя в полголоса незнакомцы называют Дионисом.
Неудачные фрагменты твоего распада вырежут при монтаже. Су-шеф из вельветового Казахстана глазеет на мою шею странно, но мило. Иногда хочется просто присесть в тенек и попросить милостыню. Светило солнце в тот день стыдливо на ванильные кексы. Я ненавижу когда кто-то говорит «кейсы» и «ки пи ай», умников в засалены кардиганах, современный театр, культ музейных картин, начинающих психиатров, активистов. Нравится только дымка в утреннем сквере и ты в настроении скверном.