там плавал пыль собак пакетики летали чайные
там пустота суёт детей в картофельный мешок
и деда серый шляп гуляет в ночи туфлями печальными
по тротуарному мосту твоих сапог-сапог
там пахло рождеством детей воскресших запоздно
маляров дураков цыган квартальных снов
водителей пропавших облаков но засветло
когда мы вдруг увидим из очков
мы встанем вставшими ногами
мы так устали так устали
мы ничего почти не знали
мы пляжей душное лицо!

синица черная летала
и ты прозрачная лежала
на горстке памяти моей
наперстком плавленных морей
проснулась тьма пушистой ночи
прогнула хрупкий позвоночник
случайно собранный из звезд
как собран круг из многоточий
глаза уставшие закрой
представь прибой большой прибой
представь как он самим собой
тебя ненужную накроет
как тихий атом свой наклонит
и разорвется цепь морская
и выйдут ангелы из рая
и вместе с ними выйдет рыба
и промолчит о том что было
слезами ты себя разбудишь
саму себя во сне забудешь
запомнишь только шелест тихий
запомнишь цвет запомнишь блики

червивый груздь наклонит шляпу
и грусть прольется на песок
во рту заледеневшим кляпом
случайной лампочки кусок
прольется светом на самого себя
никто не догадается об этом
у плаца плакал мальчик и его края
загадочным сцеплением сонетов
вцепились в силуэты горизонта
и разодрав мне праведную кисть
бежал рысцой казах с гранатометом
как будто в человеке чахнет рысь
но кирпичей порядок странный
в стенах заброшенной курилки
мне говорит о том что страны
как те что видел в праздничной открытке
открыты для дальнейших посещений
но из бригады нет протоптанной дороги
и выбритый по кантикам священник
здесь динозаврам заменяет бога
апрельским ливнем завершится остаток дня
а осень смотрит и презрительно смеется
схватить бы столь далекую за все края
и разорвать ножом хабаровского злого солнца

Я сегодня встал не с той ноги. Я сегодня не рыцарь кубков, а гнусавая продавщица картин из Удмуртии с морем морщин в фиолетовой зимней куртке.
Я сегодня встал не с той ноги. Я сегодня картонная штука, на которой написано «гель лак» и «ремонт телефонов», я обмяк картоном на теле бывшего беспризорника, воскресшего из люка канализационного.
Я сегодня встал не с той ноги. Чайник как бы горит. Необходимые перспективы третьей мировой войны на кончиках рта элит, а я не могу войти в калитку — на её сухожилиях мороз блестит как пара дурацких пирамид на обложке поздравительной открытки.
Я сегодня встал не с той ноги.

Вон там на небе в черной реке по тротуару звезд ходит с мешком глупость, горлом сухим кусая-кусая безымянной кометы хвост. Хворостом сонных лощин синие лыжники треснули в проруби, кто-то мерцая горит там на горе обезглавленной, вроде бы. Там на заборе торчат воробьи, там из под линзы сжигают усиленным светом комок муравьёв, и он страстно горит, видишь, как сон округляет ритмы фонарных столбов. До утра далеко, на твоём шелестящем трико возникает созвездие катышков.
Дипломатии я учился у диплодоков, когда у водостока на общих собраниях меня румяного впервые поранили.

когда мы с бабушкой играли в слова, она находила «душевая», а я «душевнобольная», вспоминая кондукторшу трамвая из снов цвета ржавого жирафа

Я не любил свою классную руководительницу в начальной школе, она ругала меня за то что смотрю в окно вместо её желтого рта, пустота в моих глазах была для неё страшнее Аллаха, возникающего на уроках татарского языка. Свысока на неё смотрю, жаловалась бабушке с мамой, ну, ничего, зато жевательная резинка в желтых волосах со вкусом солнечного банана разрушила представление о её бессмертии. Артерии учёности померкли, карамельки со вкусом барбариса сосала в ожидании директрисы, красный Daewoo Matiz с разбитым лобовым стеклом — мчалась наверно сквозь череду опасных перекрестков напролом, чтобы меня отругать. Вся в красных исправлениях тетрадь кровавая на парте моей лежит. В окна влетает метеорит — во снах он периодически гудит, ознаменовывая конец сущего.