Друзья! Пока я тут занимаюсь археологией с бочками, наш Влад ушел в лесной ретрит на третьи сутки ради монтажа. Это тяжелейший этап, поэтому давайте заспамим его лентой поддержки! Влад, вылезай из этого таймлайна, ты гений!

Ливень, грязь по колено и старая телега, которая совсем не хотела ехать. Мы думали, что спасаем её от гниения. На самом деле — она привела нас к тому, что гниёт под землёй уже сотни лет. Глухариная изба стоит здесь, как оказалось не просто так. Она охраняла вход. Мы открыли его. Теперь вопросы стучат громче, чем капли по крыше. Что мы нашли? И что тайга хочет нам показать? Смотрите 19.07.

Ну что, друзья, добрался я до нашего леса. Садитесь поближе к костру. Дым-то вон, в глаза норовит, но так даже лучше — мошкара отступит. Сейчас, пока угли не прогорели, я вам такое поведаю... Вы ведь думаете, что мы с Владом этот чак-вагон просто так, с бухты-барахты сколотили? Ан нет. У каждой доски в нём своя душа, а у некоторых — и вовсе голос.
Давеча я мотался в низовья, в самую глухомань, за Суру, где уже Чувашия начинается. Там, за косогором, деревенька есть — считай, уже неживая. Дома стоят, как старые грибы, крыши просели. И вот, проходя мимо одного, слышу — трактор гудит. Хозяин, мужик ещё молодой, но хмурый, собрался сносить дедовский сарай. Говорит: «Гниль одна, даже на растопку не годится, пальцем проткнуть можно».

Я попросился взглянуть. Ну, как вам сказать... Запах там стоял особенный — сырость, вековая пыль и забвение. Пол в избе провалился, и в этом провале зияла чернота. Погреб. Глубиной метра два, а края сланцем выложены, без единой капли цемента — век назад так умели класть, что и сейчас держалось бы, кабы не обвал.
И торчит из этой земли что-то тёмное, гладкое. Не камень, не корень. Заинтриговало оно меня, прямо за жилу взяло.
Я засучил рукава. Жара стояла под тридцать, а может, и все тридцать пять — пот градом, смешиваясь с трухой и глиной. Через полчаса я был чёрный, хоть ворон пугай, весь в этой древней пыли. Руками, как крот, разгребал слежавшуюся землю, матюгался на ос, что вились вокруг, но упёрто шёл к своей цели.
И что вы думаете? Это оказалась ламель. От бочки. Дубовой, старинной работы.
Копнул дальше — и пошло! Три ладных бочонка, обтянутых ивой вместо железных обручей, будто их только вчера сплели. Две огромных липовых кадушки, выдолбленных из цельного ствола — литров по полтораста, не меньше. Рядом — весы коромысловые, гирьки чугунные, и пилы двухручные, с зубьями, что на солнце синевой отливали. Весь день я там провёл, как кладоискатель. Весь в мыле, но счастливый, еле доплёлся до бани, которую мне хозяйка у которой жил, истопила.
А ночью, сидя уже на завалинке, я спросил у неё:
— Чей это был дом-то? Кто там жил?
Она помолчала, глядя в звёзды, и рассказала. Словно дверь в ту пору приоткрыла.
Жил там, ещё до войны, мужик по имени Викула. Хромой был, на палочку опирался, потому и на фронт не взяли — вроде как не годен. Остался он председателем сельсовета. И вот, сказывают, злой он был. Не просто крутой, а злой — до самого нутра, до костей.
Война грянула. В деревне остались одни бабы да ребятишки — по восемь, по десять душ в избе. А он ходил по дворам с этой своей палочкой и собирал продналог. Я вам скажу, что это за слово страшное в те годы? Это когда у вдовы, у которой муж без вести пропал, он последнюю курицу из рук вырывал. Детишки пухли с голоду, а он им возраст приписывал — и в труд-армию, за Волгу, окопы рыть. На рубежи. А те дети — они же в колхозе пахали, вкалывали, чтоб младшим своим братьям и сёстрам хоть краюху принести. Он их отправлял. Многие не вернулись.
Когда он появлялся на улице, детвора шарахалась по погребам, по чердакам, как мышата. А собаку одну... ох, страшное дело. Она не пускала его во двор, лаяла, защищала дом. А он своей клюкой — раз! — засунул ей в пасть и пропорол. Насмерть.
Так и жил он — волком в человечьем обличье. Война кончилась, а он ещё дотянул до семидесятых. Умер. Похоронили его на деревенском погосте.
И вот тут-то, она мне и сказала самое жуткое. Спрашиваю я: «А кто же за могилой-то ходит? Дети его, внуки?» А она рукой махнула: «Дети, — говорит, — от него ещё в войну разбежались, кто куда. Жена раньше сгинула — не выдержала такого соседства. А те, что остались, после его смерти и вовсе уехали, фамилию сменили, чтобы и духу этого рядом не было».
И добавила тихо: «Рядом с ним никто не лежит. Ни жена, ни сыновья — даже на погосте от него отвернулись. Пустует место, трава сухая растет. Будто сама земля выталкивает его память».
Ближайшие могилы — в двадцати шагах, да и те спиной к нему стоят. Вот что значит злоба человеческая, она и после смерти людей разводит.

Продолжение в комментариях.

Привет друзья! Тайга на связи .Сегодня в 19:00 мск покажем, как мы из рухляди, которую кони уже не признавали, сделали нечто, от чего сами охнули. А глухариная изба преподнесла нам сюрприз: мы думали, там только пыль, а нашли то, что около ста лет пролежало в тени. Не пропустите — будет над чем посмеяться и чему подивиться!!!

НОВОЕ ВИДЕО УЖЕ ТУТ, ДРУЗЬЯ!
ПРИЯТНОГО ПРОСМОТРА🔥
https://vkvideo.ru/video-231095615_456239295?list=d633af3f6f37f5a472