Отцы и пчелы

Теперь я знаю, что мой отец ничего не узнал о войне.
Кроме того, он ничего не узнал и о пчелах.
Когда началась Вторая мировая война,
он надел военную форму и ушел воевать с фашизмом,
оставил дома семью и пчелиный улей.
Когда пчелы одичали и начали нападать на детей,
соседи отравили их дымом.
Спустя два года новой войны
он вернулся в старый дом своей семьи
и начал выращивать пчел снова.
Он перестал читать газеты,
он всё меньше ругает власти,
исчезает, когда кто-нибудь начинает
говорить о политике.
Он прислал мне баночку меда, но я ее еще не открывал.
Я слышал, что на расстоянии 10-ти километров от старого семейного дома
4,000 человек убили и похоронили.
Я слышал, что смрад разлагающихся тел,
погребенных на футбольном поле, заглушает аромат липы.
Говорят, никто не может уснуть ночью
из-за детонации пустых желудков мертвецов,
они взрываются на летней жаре.
Мой отец не знает об этом.
Он просто разводит пчел и присылает баночки меда.
Я листаю энциклопедии, чтобы выяснить,
Как далеко улетают пчелы и убегают ли они из-за смрада.
Потом начинаю плакать.
И не могу объяснить детям, почему запрещаю им
открывать банку меда, которую прислал мой отец,
Солдат и пасечник,
Который так ничего и не узнал о войне
Или о пчелах.

Горан Симич
пер. Ольга Брагина

сейчас говорят «как ты?» — и это означает «я люблю тебя»

// Elided // Some Absolute Means // TC-377 Poem

by Ian William Craig

«Рыба, подземка» // Цай Минлян

Каким-то образом для кино оказывается решающим стечение обстоятельств. Не столько во что они стеклись, сколько сам факт, что кино – "стечение", полное случайности. Случайность невозможно подчинить, но войти с ней в контакт можно не в последнюю очередь с помощью монтажа.

«‎Сначала я думал снять фильм об одном медиуме и хотел назвать его "Разговор с Богом".
Но медиум отказал мне.
Он сказал, его бог не хочет, чтобы о нём сняли фильм.
Однажды ночью я услышал, что медиум вошёл в транс и говорит со своим богом.
Я взял кинокамеру и сел на мотоцикл.
Я решил спросить у божества напрямую – позволит ли оно мне снять этот фильм.
К несчастью, дорога была перекрыта.
В храме рядом с шоссе проводилась церемония.
Столы с угощением были расставлены прямо на дороге.
Мне не повезло — это было празднество в честь другого бога»‎.


Это мог бы быть фильм, отстраненно документирующий уличные религиозные праздники в Китае, но я быстро нахожу себя вовлеченным. Меня очень вдохновляет этот фильм. Меня мало что сейчас вдохновляет. Когда я смотрю его, я представляю себя на месте человека, держащего камеру и присутствующего там, в событиях. Этот человек – Цай Минлян. Вот я вижу, как движется его камера, как она соскальзывает туда, куда я не смотрел, я отвлекся на что-то, стал рассматривать и выпал из события – из ритуала. Я чувствую нашу разницу во взгляде и мне интересно, что еще он мне покажет. Удивительным образом, камера не отвлекается, взгляд направлен туда, где происходит "целое", за ощущением. Как будто бы она видит, где выходит наружу это божество и устремляется туда.

Но настоящая магия проявляется благодаря монтажу, который вырисовывает поэтичную фигуру, – пусть никого не смущает подрагивающая движущаяся камера, – монтаж поразительно точен, возникает ощущение, что он монтирует уже во время съемки, как иначе можно объяснить легкость и естественность переходов, становящимися все более неожиданными. Переход на бессюжетные, абстрактные кадры ощутим, но характер монтажа обеспечивает преемственность: кадры построены так, что ощущение, приобретенное на празднике, присутствие чего-то трансцендентного и одновременно человеческого продолжается и тут, в абстракции, не выбивается из целого. Этот фильм показывает, что "так тоже можно", его средства позволяют длить состояние, когда казалось, что оно порвалось на просьбе убрать камеру. Вместо прекращения, состояние трансформировалось, и через последовательность кадров, накапливаясь, снова выходит на поверхность в другом качестве.

Любой фильм в начале рассказывает, как его смотреть, предлагает зрителю неосознанно принять правила на ходу конструируемого языка. На кадрах с рыбами, настолько отстраненными, отказавшимися от нарратива, непрерывность сохраняется через комбинацию состояния, движения и длительности, фильм продолжает течь дальше и не рушится. Соответствие языка обеспечено, опять же, монтажом и перекликанием с уже прошедшими кадрами. Рыбы давят разнообразием и последовательностью, а не длительностью рассматривания, которая, наоборот, чередуется от короткой к чуть длинной в зависимости от движения: прекращается ровно тогда, когда кадр достигает эффекта. Фильм верен эфемерности и заданному нарративу, выводит согласившегося зрителя, предлагая и воссоздавая место, где свободное чувствование возможно, так раскрывается воображение.

Кто не мечтал снять свет в подземном переходе, просто статичный свет, передать вот это состояние отсутствия и не-бытия, промежуточности и тревожной недружелюбной торжественности, мнимой цветовой стерильности, и не знает, насколько это сложно сделать к месту?

P.S. Пожалуйста, прости за плохую грамматику

Наверное, ты еще
не проснулась. Сегодня еще один
новый день, который даровал нам Господь. Не могу сказать,
что полностью понимаю
твои чувства.
Но я вспомнила
себя в твоем возрасте.

В то время мне нужно было
решить, живу я
привычной жизнью или соглашаюсь
на переезд. Когда я думала
о родителях, мне не удавалось решить
просто. Я почти думала
о том, чтобы умереть вместо того, чтобы
пытаться справиться. Уже в девятнадцать
я чувствовала себя так, словно прожила
свою жизнь. Двое моих друзей
сожгли себя в знак протеста.
Каждый день я чувствую
тень смерти рядом.
В то время
я преодолела материальные ценности —
деньги или имя.

Теперь я чувствовала, что
благодаря страданиям стала
более духовной, чем мирской. Я
ценила свою борьбу
после двадцати пяти лет.
Но если кто-то меня попросит
прожить этот возраст снова,
я откажусь.

Восемь лет назад
я поехала проведать могилу
двух мальчиков. Мне было их жаль.
Если бы они были живы,
увидели бы, насколько лучше
стала Корея.

Я не знаю, как помочь тебе,
но, пожалуйста, помни,
что я тебя люблю. Спасибо тебе, дочка,
за то, что родилась.


Ким Сон Ун и Синди Юн Ок
Пер. Ольга Брагина

Канто I

Будут люди, которые будут толкать мир вперед. 
Сегодня вечер, мы строим полицейский участок из «Лего» и смотрим «Тачки». 
Сегодня мир не заслуживает, чтобы его толкали вперед. 

Сегодня мы не видим, как солнце остолбенело 
в небе. Кажется, оно никогда не существовало. 
Сегодня Бог не был концепцией, с которой мы 
соизмеряем свою боль, как поет Джон. 
Может быть, он измерял конвульсии и пытки солнца, 
вот что я знаю. Для нас здесь существовал
только медленный рост полицейского участка, 
и никакое солнце не разрушило планы
над ним. 

Нам нужно, чтобы солнце «Лего» сияло без альтернативы 
над бездной «Лего». Молодые крестьяне «Лего» 
из Галилеи «Лего» 
принимают на себя все грехи и скорби «Лего».  
Нам нужны дети «Лего», которые поют: 
«В тени креста «Лего» сели мы и заплакали». 
Джон Леннон «Лего» поет 
о богах, концепциях, боли «Лего». 
Только тогда солнце забьется счастливо 
в конвульсиях. Только тогда мир заслужит, 
чтобы его толкали вперед. 

Сегодня вечер, мы строим полицейский участок «Лего» 
и смотрим «Тачки». Молоко  
греется в белой жестяной кружке. 
Ничего, никаких громких слов - ничто 
не способно толкать нас вперед.

Раду Ванчу
пер. Ольга Брагина

Хочу поделиться работой, которую я снял в сентябре в Ереване, называется "Коллекция камней".

https://vimeo.com/759717571/7ef77b17e7

В эпиграфе фрагмент вот этого стихотворения Шамшада Абдуллаева

Меня долго тут нет, хотя постоянно планирую вернуться. Закончил большое эссе, уже давно, но все никак не публиковал, не очень понимаю где и как это можно делать. Если знаете, поделитесь, буду рад. Столько воды утекло, но помню и чувствую, что меня вдохновило. Среди прочего, текст Вирджинии Вулф "Три гинеи", который обсуждали на прекрасной ридинг группе. Текст – размышление Вулф о том, как прекратить войны. В своем эссе я спорю с Сонтаг, которая разносит в пух и прах "Три гинеи", и мне видимо хотелось каким-то своим образом заступиться.

"Три гинеи" неутомимый текст. Он снова и снова пытается продраться сквозь толщу аморфности и пассивности. Вулф снова и снова предпринимает попытку найти решения утопичной задаче, но встревает Сонтаг, ругая, ведь опции Вулф "банальны" и "очевидны". Но оглядываясь назад – это те решения, за которые надо бороться каждый день, и убедить в этом читатель_ниц – главная задача Вулф. Каждый день, который мы не боролись за них – потерянный день. Полет мысли Вулф вдохновил меня, хотелось бы чувствовать такую же неутомимость. И мне кажется, есть что-то слабо уловимое, что роднит "Три гинеи" и недавно вышедшую книгу Джудит Батлер "What world is this?", – главный источник, подтолкнувший меня на эссе. Батлер пишут про ковид, про связность всего живого и не-живого и прочерчивают слабым полувидимым пунктиром траектории, которые могли бы, среди прочего, помочь выстроить программу философии ответственности и уязвимости, идеи, позволяющих мыслить перемены и находить единомышленни:ц.

Это громкие слова, и программа пока все же размыта, но может ей и не надо быть строгой и прочерченной. Может быть, она лишь требует иного типа мышления, других аксиом. В своем эссе я пытаюсь подхватить эту линию и показать, что для борьбы с войной и риторикой пропаганды, среди прочего, нужно радикальное признание объективности трагичности: событий и разрушенных судеб, страдающих от войны. И этого уже будет достаточно, чтобы показать в ясном свете разлом между мировоззрениями и людьми: ведь желание продолжать разрушать, продолжать войну, признавая ее объективную трагичность – это также признаваться в собственной бесчеловечности, срывать с себя маску. И я понимаю, что мир работает не так, что ты просто достаешь идеи из коробки и внезапно все преображается и меняется в лучшую сторону. Но важно показать как связаны эти идеи, какие из них помогают и направляют к желаемым переменам.

Эссе также пытается проиллюстрировать, как "сохранению маски" способствует либеральная эгоцентричная логика собственной выгоды, и в более широком смысле репрезентативная парадигма я-субъекта, как гаранта объективности. В конечном итоге мне хотелось показать, что определенная радикализация, расщепление объективности своего я на тысячи и бесконечности предметов и опыта, делает возможным даже не солидарность, которая как раз может быть невозможной и неуместной в силу объективных причин, но нечто большее чем солидарность – частное мощное ощущение этического вектора, чувствительного к отношениям власти и контроля, и стремящегося помочь слабому. Странным образом, отказываясь от обязательной объективности субъекта, обретается его "спокойствие" и появляется возможность коллективного действия.

эссе на сигме тут, буду рад вашим мыслям.

Салам, всем людям мира! 

Я Мохаммад Хоссейни, заключенный в одной из страшных тюрем иранского правительства, человек, у которого не было ни матери, ни отца, ни семьи, но который был другом всего самого доброго в мире.
После дней и ночей сопротивления под жестокими пытками они заставили меня признаться во лжи, которую они хотели, и в преступлении, которого я не совершал.
Завтра на рассвете, у подножья виселицы, я взгляну на небо в последний раз, увижу последнюю звезду и изо всех сил закричу:

 ژن، ژیان، ئازادی  женщина, жизнь, свобода.


Я буду кричать во имя справедливости и в надежде на мир, свободный от насилия, мир, который любит природу и безопасен для всех детей в мире…
Для меня, который всю жизнь был глубоко одинок, в стране, в которой
работающие дети не узнали, что такое справедливость, одно единственное желание, чтобы мир был бы таким местом, в котором все дети могли бы быть детьми и испытывали бы внутри себя любовь к другим людям и природе, любили бы всех созданий этого прекрасного земного существования.
И ради всей этой любви, которая есть всё, что еще осталось у меня после этой короткой, мучительной жизни, я кричал на улицах, чтобы поддержать студент_ок моей страны, которые были под дубинками и пулями и кричали:


 ژن، ژیان، ئازادی  женщина, жизнь, свобода.

Дети, которые годами были вынуждены, потому что ничего другого не могли, кроме как желать смерти всему миру, но которые теперь стали послами любви, добра, свободы и равенства для всех людей, сильно желающими мира, сильно желающими родины и мира без насилия.
Это не слова молодого человека, жаждущего спасения.
Это слова одинокого ребенка-рабочего из темных глубин истории страны, измученной жестокостью и насилием,
ребенка, который обнимал природу во все темные ночи своего детства, вместо матери или отца, и который поклялся призывать к свободе, справедливости и любви, используя все свои средства и возможности.
Я хотел сказать, что отдам свою жизнь за свободу женщин в моей стране.
И знаете:
Если мое тело стало флагом в огненном ветре восхода солнца,
то потому что человек кричал, делая последний глоток воздуха: да здравствует любовь, да здравствует свобода, да здравствуют все народы мира...
Не забывайте Мохаммада Хоссейни, человека, который находится,
может быть, только в одной ночи или в нескольких коротких ночей от виселицы.
Его казнь!
Его казнь - это казнь любви и доброты, казнь человека, который был другом природы, казнь чести и человечности, казнь далеких желаний.

Прощальное письмо Мохаммада Хоссейни

Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов
В двух шагах от нашего дома,
Каждую ночь
Темнота
Опять и опять извергает тела —
В двух шагах от нашего дома,
Под мостом,
Среди зарослей лавра.
Мне говорят:
Если жандармы увели человека —
Больше нет человека.
Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов.

Я ищу. Я одна по утрам.
Лишь заря,
Многоликая, в красных кровавых рубцах,
Ходит молча со мной,
И ее немота означает молчанье
Твоей бессрочной отлучки.
Я ищу — и надеюсь,
Что в одно непонятное утро
Я встречу тебя
Среди зарослей лавра.

Мне говорят:
Если живая кровь человека
Бьется в сердце друзей,
Которых он, может быть, даже не знал, —
Такой человек не умрет.
Каждое утро
Я ищу тебя среди трупов.

Каждое утро
Мертвецы глядят на меня,
Широко раскрывая глаза.
Каждый глаз точно солнце,
Что втоптано в землю.
Я ищу тебя,
Я хочу тебе показать
Поле нашего завтра,
Наши посевы.
Я тебя жду, я узнáю тебя
Среди зарослей лавра.

Я говорю:
Пусть скорее сгорит безнадежность.
Жизнь, горячее небо, долина мучений —
Все уместилось во мне.
Твоя плодородная кровь
Пропитала грядущее поле.

Каждое утро
В двух шагах от нашего дома
Я ищу тебя среди трупов.

Assia Djebar

*

дивитися у війну
як у воду

хвилі, що руйнують
полотно дійсності

і тонкий обнадійливий
простір між хвилями
спокійний, чіткий

обличчя
замкнене
між руїною і спокоєм

якщо занурити руку
то чи вийде її дістати
а якщо вийде
то чи стане вона хвилястою

вода п'є нас

-Павло Коробчук

смотреть в войну
как в воду

волны что разрушают
полотно действительности

и тонкое обнадёживающее
пространство между волнами
спокойное, чёткое

лицо
замкнуто
между руиной и спокойствием

если погрузить руку
удастся ли её достать
а если удастся
станет ли она волнистой

вода пьёт нас

-пер. Станислав Бельский

Экстренные новости

Мы проснемся воскресным утром и прочитаем газету. Прочитаем друг другу. Станем потребителями 
историй друг друга в отчаянной жажде 
тепла чужого тела — его слова поддерживают нас в этом мире. Мы несем 
кладбище на спине, я держу светлячка
заложником в руке, его свет тускнеет в тепле 
моего кулака, а в другой руке ручка, чтобы задокументировать его смерть. Разве это не ужасно? 
Спрошу у тебя еще раз, снова кулак сжимая. 
В интервью я смотрю на истории своих героев сквозь объектив, чтобы сделать их удобоваримыми 
для потребителей.
Я становлюсь машиной. Передатчиком информации. Они становятся мольбой об эмпатии, 
перенасыщением чувств, которые нам не удастся превратить в действия. 
Потери неисчеслимы. 
      А в конце лета из бассейнов выпустят воду, 
     и плавать станет невозможно.

Нур Хинди
пер. Ольга Брагина

Одна из важных для меня идей – это связь нас всех друг с другом. Я сильно полагаюсь на работы Джудит Батлер и здесь также сфокусируюсь на их аргументах.

В эссе о фотографиях войны, например, я писал про связь наблюдающих и изображенных, позволяющую вскрыть абсолютную и радикальную взаимозависимость людей через трагические события.

Может показаться, что концептуально идея связи ничего не меняет, если её использовать, а в лучшем случае приводит к большей настороженности и внимательности по отношению к другим. Но это совсем не так. В значительной степени разговор о равенстве и правах строится вовсе не на идее радикальной взаимозависимости, а на логике индивидуальной свободы, свободы отдельного независимого субъекта вне его отношений и связей с другими.

И, наверное, я бы так и не написал об этом, если бы не показательная ситуация. Фонд "Нужна помощь", который помогает организовывать благотворительность, выложил в свой Instagram несколько карточек о мизандрии и о том, какая это большая проблема. Карточки и комментарии фонда под постом вызвали бурное негодование, и сейчас пост удален, а фонд извинился и признал, что повёл себя неэтично.

Процитирую одну из карточек: "Корни мизандрии в том, что на фоне феминистских дебатов общество больше интересуют проблемы женщин. Проблемы мужчин ушли на второй план. Но мизандрия пошла дальше и вывела на первый план идею превосходства женщин".

Помимо очевидной абсурдности, в данной карточке содержится понятное мощное сообщение. Примерно такое: "Как можно говорить о проблемах женщин больше, чем о проблемах мужчин, если идея в гендерном равноправии". Похожий тип высказывания можно встретить и в негодовании политиками найма компаний, приоритизирующих найм меньшинств, в нашумевшем негодовании правилами Оскара и продакшеном Netflix, вообще, это очень распространенная штука.

Вполне резонная и правильная критика такой позиции включает разговор о патриархате, о том, кто является агрессором, а кто жертвой, как формировалось структурное неравенство, а также о том, что, вообще говоря, несмотря на все усилия, неравенство и патриархат сохраняются. Но очевидно также и то, что противоположный дискурс сохраняется далеко не только у инцелов или отрицающих вред патриархата.

Есть ещё один момент. За время полномасштабной войны я часто сталкиваюсь с точкой зрения, что "так сложилось, что у кого-то проблемы со здоровьем, с работой, а кого-то бомбят; у всех людей свои проблемы и все должны решать свои проблемы - так устроен мир". Мне кажется, это очень близкие линии рассуждения. Они в шаге друг от друга. Концептуально, и высказывание про мизандрию, и высказывание про "свои проблемы", разделяют всех на независимых акторов, которые свободны кооперироваться, чтобы решать проблемы, но никому ничем не обязаны, как и никто не имеет обязательств перед ними. Например, для помощи существуют институты и государства. Так, воображаемая помощь должна работать с проблемами мизогинии и мизандрии "на равных", обеспечивая им равную видимость, репрезентацию, ресурсы и т.д.

Строго говоря, я немного утрирую. Сторонники могли бы, и часто это делают, сделать следующий шаг: они начинают ранжировать проблемы по степени срочности, опасности и т.д. В экономической теории есть специальная область для работы с такого рода проблемами – welfare economics. На уровне принятия решений все в конечном итоге сводится к калькулированию полезности и учету риска, других мешающих факторов. Иными словами, это приводит к сравнению ценности жизни одного человека с другой, но ещё и к калькулированию стоимости жизни через призму денег. Это фундамент нашего самого популярного подхода, в том числе к свободе и равенству. Его можно наблюдать на микроуровне при приоритезировании пациентов в больнице, так и на макроуровне при финансировании тех или иных инициатив государством.

Но на уровне групп последствием является то, что мы часто говорим о равенстве как о распределении буквально одинаковых ресурсов, например, мужчинам и женщинам. Это выглядит логично, т.к. в идеальном воображаемом мире, от которого человечество отклонилось, образовав неравенство, мужчина и женщина независимы друг от друга и от мира, поэтому должны получать поровну.

Однако, так ли это? Включает ли такой идеальный мир людей с теми или иными особенностями? Что, если в этом идеальном мире, кто-то не может выжить теми средствами, которые у всех при таком равенстве есть? Возможно, из-за случайности, возможно, из-за судьбы. Но так или иначе - всегда в результате сформированных отношений с миром и другими акторами. Равенство здесь подразумевает одинаковость, которая в свою очередь подразумевает норму, например, что все акторы находятся в прекрасном физическом и ментальном состоянии. Но интересно и то, что идеальный мир, мысля независимых людей, полностью теряет их взаимоотношения. Как эти идеальные субъекты стали взрослыми? Не были ли они абсолютно зависимы от других, когда были детьми? Таких вопросов очень много.

Альтернативная система равенства, которая могла бы прийти на смену, должна наоборот отталкиваться от отношений между акторами и миром, а не от самих акторов. Существование структурного неравенства предполагает эти самые отношения, контекст, в котором они сформировались. Мизандрия, как следствие отношений, разумеется, претендует на внимание, но не может рассматриваться независимо от общей системы связей, в которой мужчины, как группа выгодополучатели патриархата, являются группой-агрессором. То же самое можно сказать и про войны, обращая внимание на динамику связей, в том числе деструктивных, что подводит к необходимости радикальной ответственности. При этом она возможна и на локальном уровне, в рамках конкретных групп.

A Litany for Survival

For those of us who live at the shoreline
standing upon the constant edges of decision
crucial and alone
for those of us who cannot indulge
the passing dreams of choice
who love in doorways coming and going
in the hours between dawns
looking inward and outward
at once before and after
seeking a now that can breed
futures
like bread in our children’s mouths
so their dreams will not reflect
the death of ours;

For those of us
who were imprinted with fear
like a faint line in the center of our foreheads
learning to be afraid with our mother’s milk
for by this weapon
this illusion of some safety to be found
the heavy-footed hoped to silence us
For all of us
this instant and this triumph
We were never meant to survive.

And when the sun rises we are afraid
it might not remain
when the sun sets we are afraid
it might not rise in the morning
when our stomachs are full we are afraid
of indigestion
when our stomachs are empty we are afraid
we may never eat again
when we are loved we are afraid
love will vanish
when we are alone we are afraid
love will never return
and when we speak we are afraid
our words will not be heard
nor welcomed
but when we are silent
we are still afraid

So it is better to speak
remembering
we were never meant to survive.

Audre Lorde

с апреля собирала; чтобы смотреть на/сквозь деревья и слушать

https://open.spotify.com/playlist/0eFYAxx4z2fdCs7jjH4vI4?si=TCGw918eTIihSG-ioSL_aQ

|||хліб|||для|||ворога|||

—–
ви ще не вмерли? — запитують дрозди — 
чули сирену сьогодні 
здалося що голосить про вас

—–
ще не вмерли
у людей жнива — нема коли помирати

---
наша чорна земля навіть ворога годує своєю чорною цицькою
як сліпі цуценята притулили морди в пошуках молока

а де ж їхня матір? де матір цих щенят?

здохла 
он вона розкладається на пів континенту
 
смокчуть чорне молоко з чорної цицьки нашої землі

---
замість колосків пшениці ростуть колоски вогню
ні це не бур’ян
це росте хліб для ворога

\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||||||

в кожну ворожу горлянку — український хліб
гарячий-гарячий наче з пекла

їдять вороги аж за вухами лящить
їдять наче з голодного краю

обпікає вогонь їх ізсередини наче глечики
для чорного молока

---

і молоко скінчиться
і глечики переб’ємо

03.06.–02.08.2022
Автори: Дарина Гладун і Лесик Панасюк


|||хлеб|||для|||врага|||

—–
вы ещё не умерли? – спрашивают дрозды.
слышали сирену сегодня
показалось что рыдает о вас

—–
ещё не умерли
у людей жатва — некогда умирать

---
наша чёрная земля даже врага кормит своей чёрной сиськой
как слепые щенки прислонили они морды в поисках молока

а где же их мать? где мать этих щенков?

сдохла
вон она разлагается на полконтинента

сосут черное молоко из черной сиськи нашей земли

---
вместо колосьев пшеницы растут колосья огня
нет это не бурьян
это растёт хлеб для врага

\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\\\\\\||||||||||||||||||||||||||||
\\\\\\\\\\\\\|||||||||||||||||||||||||||||||||

в каждую вражескую глотку — украинский хлеб
горячий-горячий как из ада

едят враги аж за ушами трещит
едят как из голодного края

обжигает огонь их изнутри как кувшины
для черного молока

---
и молоко закончится
и кувшины перебьём

Пер. С. Бельский

Иногда ловлю себя, что теряю ощущение своей позиции, как будто контур размывается и распадается. Иногда кажется, что я сопротивляюсь спокойной, комфортной жизни при данных исторических обстоятельствах. И все же не ей самой, стоит вспомнить другую катастрофу, не такую далекую, но ставшую метафорой, а может уже и мифом.

Речь пойдет о процессе над Адольфом Эйхманом — судебном разбирательстве, связанном с преступлениями нацизма во время Второй мировой войны. Эйхман был высокопоставленным офицером СС, играл ключевую роль в организации "конечного решения еврейского вопроса", или Холокоста. После войны Эйхман сбежал из Германии, однако в 1960 году агенты Моссада выследили его в Аргентине, похитили и доставили в Израиль для суда.

Хотя Ханна Арендт была согласна со смертельным приговором Эйхману, она критиковала основания, как и сам процесс суда, считая его спектаклем. Суд должен был сосредоточиться на действиях Эйхмана, включая приказы и меры политики геноцида. Арендт была не согласна, что история антисемитизма или даже особенности антисемитизма в Германии могут или должны быть основаниями для приговора. Также, она выступала против попыток изобразить Эйхмана в роли символического "козла отпущения" или использовать процесс для укрепления юридического авторитета Израиля. Ей казалось, что суд не смог понять суть дела и поступков Эйхмана, подсудимый либо отвечал за каждого нациста, либо подавался как патология. Обвинителя не волновало, что эти две интерпретации противоречат друг другу. Арендт замечала, что прецедент процесса сделал необходимой критику идеи коллективной вины, а также и более широкую рефлексию моральной ответственности при диктатуре.

Она осуждала Эйхмана за его провал в критическом осмыслении позитивного права; провал в том, чтобы соблюдать дистанцию с законами и приказами, распространявшимися на Эйхмана. Она обвиняла его в покорности и отсутствии критической дистанции, в его провале мыслить.

И отчасти это дает нечто иное, контекст в том числе для "спокойной, комфортной жизни", содержит потенциал для этического измерения , задавая неудобные вопросы. Но может и показаться неожиданным. Можно ли формулировать вину из-за отсутствия критического мышления? Для Арендт, похоже, что это было единственным возможным плацдармом, базисом, от которого можно оттолкнуться для построения нормативной позиции, антидота фашизму.

В этом есть нечто разочаровывающее. Отсутствие критического мышления является необходимым условием для распространения фашизма, но является ли оно достаточным или, что важнее, приводит ли оно к виновности? Виновность здесь претендует, в т. ч., на роль "красной линии", которую необходимо провести перед запретным. Насколько именно вина, а также вина из-за отсутствия критического мышления, хорошо справляется с этой ролью?
Является ли критическое мышление единственным и эффективным инструментом для дистанции с фашистскими законом?

Арендт обвиняла Эйхмана в неспособности понять, что мышление подразумевает субъект в своей социальности и плюральности, которая не может быть разделена или разрушена через политики геноцида. По ее мнению, никакое мыслящее существо не может "помыслить" геноцид. Да, существа могут иметь такие мысли, формулировать или выполнять такие предписания, как, очевидно и делал Эйхман, но это не может считаться "мышлением", по крайней мере не для Арендт.

Но на этом история не заканчивается. В суде Эйхман заявил, что действовал из повиновения и субординации, и эту идею подсудимый взял у Канта. У Арендт вероятно отвисла челюсть. Эйхман утверждал, что всю свою жизнь провел по предписаниям Канта, включая ту часть, когда он подчинялся нацистским властям, оправдывая это интерпретацией кантианского долга. В своей книге Арендт ответила на это утверждение: “заявление было возмутительным и, по сути, маловразумительным, поскольку моральная философия Канта тесно связана с человеческой способностью к суждению, которая исключает слепое повиновение.”
Эйхман ссылался на категорический императив: “Под этими словами о Канте я имел в виду, что моральные нормы моей воли всегда должны совпадать с моральными нормами общих законов”, на что Арендт отмечала несостоятельность контекста – “что не относится, например, к ворам и убийцам, потому что вор или убийца по определению не может желать жить в такой юридической системе, которая давала бы другим право обкрадывать или убивать его самого”.

“И далее [Эйхман] пустился в объяснения, что с того момента, как его обязали выполнять «окончательное решение», он перестал жить в соответствии с кантианскими принципами, что он сознавал это, но утешал себя мыслью о том, что он больше не был «хозяином своих собственных поступков», что не в его воле было «что-либо изменить”

С приходом нацистской власти Эйхман изменил внутреннюю установку и формулировку: “Поступай так, чтобы нормы твоих поступков были такими же, как у тех, кто пишет законы, или у самих законов твоей страны». В книге Арендт цитирует формулировку «категорического императива Третьего рейха», сделанную Гансом Франком, подсудимый вполне мог ее знать: «Поступай так, чтобы фюрер, узнав о твоих поступках, мог тебя за них похвалить». Там же она формулирует возражение: “Канту и в голову такое прийти не могло: напротив, для него каждый человек, начиная действовать, становился законодателем – используя свой «практический разум», человек находил моральные нормы, которые могли и должны быть нормами закона.” Этот эпизод оказал на нее сильнейшее воздействие, через семь лет она начала цикл лекций о Канте, но и в целом, период 1963-1975, связанный с работами об ответственности и суждении, во многом продолжает внутренний спор с Эйхманом.

Показательно, как в российском пространстве часто отрицается наличие какой бы то ни было идеологии, направляющей процессы в милитаристское и тоталитарное русло. В разговорах всплывает скептицизм и цинизм, мол, "все просто вертятся как могут" или даже пытаются нажиться на войне, но по-настоящему почти никто в войну и правительство не верит, принимают как данное, пытаясь сохранить зону комфорта. Но что именно мы вкладываем в представление о "вере в войну" и почему обязательно идеология должна быть принята всеми для своей эффективности?

Например, в схожем ключе популярная блогерка Тамара Эйдельман обесценивает и отрицает влияние философа Ивана Ильина на Путина, приписывая все его спичрайтерам. Как будто это что-то меняет. Путин цитировал философа Ивана Ильина не только во время речи по случаю присоединения оккупированных территорий, но и гораздо раньше, с 2005 года, отмечая его как одного из важнейших мыслителей. Президент способствовал получению архива работ философа из Швейцарии, а также перезахоронению тела в России и присутствовал на церемонии лично. Вспоминают Ильина и чиновники, включая Суркова, олигархи, церковь и патриарх, культурные деятели, например, о нем постоянно говорит Михалков. Тексты неожиданно, но настойчиво всплывают в учебниках по обществознанию, о наследии теоретика лестно отзывался ректор МГУ Садовничий, а диссертацию по работам Ильина защитила уполномоченная по правам человека Москалькова.

В 2017 году вышел срежиссированный Александром Коттом сериал "Троцкий", где главную роль сыграл Константин Хабенский, а международным дистрибьютором вскоре стал Netflix. Посыл сериала является антисемитским, свободно фантазируя на тему революции, сюжет ровно выстраивается вокруг взглядов Ильина. Ильин тоже фигурирует в сериале как абсолютно положительный, совершенный герой.

Далеко не все знают, что же такого писал Иван Ильин. Он известен как философ "христианского фашизма", и это не преувеличение. Ильин буквально восхвалял фашизм, был в восторге от вторжения нацистов в СССР, надеясь, что это положит конец коммунизму. До этого хвалебно отзывался о Муссолини и сокрушался, что фашизм изобрели не русские («почему итальянцы преуспели там, где мы потерпели неудачу?»). С победой СССР он развернул свою позицию, называя победу не коммунистической, но русской, доказывающей, что Россия по-прежнему невинна и морально превосходит другие нации. Ильин был практически неизвестен до начала девяностых, но его работы получили ренессанс стараниями небольшой группы людей (разговор одного из основных исследователей с автором фильмов об Ильине, в прошлом генеральным директором православного телеканала Спас).

Меня поразили некоторые синхронности между отдельными идеями Ильина и реальностью. Например, Ильин считал, что в желаемом русском обществе выборы должны быть публичными и открытыми, с подписанными бюллетенями. Партиям быть не желательно, а если они и будут, то кандидат от партии никогда не может выиграть, потому что партия слишком коллективна и скорее мешает национальной идентичности. Но партии не могут быть созданы по профессиональному или классовому признаку, т.к. это тоже отвлекает от национального самосознания. Подсчет голосов на самом деле не имеет большого значения, ведь надзирающие должны удостовериться, что победа достанется тому, кто ставит Россию выше всего, чья кандидатура действительно в интересах России. Таким образом, выборы бы стали не чем иным, как сложной церемонией, ритуалом, где граждане открыто голосуют, чтобы поддержать вождя России, выразить ему свою безусловную поддержку, а сам процесс — это своего рода насмешка над выборами в демократических странах. Также Ильин пишет, что вскоре голосовать должны будут не все, а только часть людей, которым делегируют полномочия.