* * * *
(4 stars)

there was a wasp nest on the back porch
it looked like dead honeycomb
outside was a hornet’s hive
I stuck my hand out there
the sun buzzed loudly
nothing could bite me
a caterpillar did
I climbed its tree
it kissed me with its back
its hair was sharp
enough to leave four stars
spinning in my palm
the world spun through my arms
and crashed onto our street
so I picked it up
at the back of the backyard
was a rusty shed falling apart
inside it I swear there was a giant sleeping
I woke him told him my dreams
and led him humming
back into our yellow kitchen
the countertops were always covered in top soil
my mother loved to garden
and to collect marbles inside of mason jars
we were never allowed to touch them
I loved the smell of the air conditioner
there was one in the dining room
and one in my parents’ bedroom
putting my face in front of the vents
made me feel like Sunday
I could bike the whole square of the block in two minutes flat
my friends Jalal, Put, and Rue lived around the corner from us
there was a tree in front of their house
too big to be a birch
my friend Samandar lived two fence hops away
his mother showed mine what God looked like
God He smelled like my father
both their beards were black bears
me and Mom went fishing in the park
I caught two catfish
and waited for them to die
they swam in circles inside of our refrigerator
because I had never learned how to kill anything
in Mississippi we ate every single perch that I caught
the grasshoppers there?
they are the size of an Almond Joy
my sister she had a pet rat
part of his ear was gone
his name was Pierre
I named my mouse after a favorite book
Charlotte’s Web
she is buried under a white rock in the backyard
the day our dog died
Pops found him hanging on the clothesline
I cried into my pillow
I was ten years old
I could fit under the house
my knees didn’t care
neither did the dark
after the tub
the hallway from the bath’s room to mine
was a dark tunnel
breathing only to swallow me whole
I shivered
and was more afraid of that walk
than anything ever since
even now there are moments
where it still shakes me
but there were times when the night
sat beside me on my bed quietly
like it was a big man
who had to do what I told him to do
he was too dumb
or he loved me too much
either way he had the same smile
I ain’t never been stung by a bee before
not my whole life

Anis Mojgani

Знание истинной цифры поддержки войны в России стало чем-то запредельно вожделенным, обсессией. Невозможность узнать из-за полного разрушения государством всех институтов, занимавшихся общественным мнением, приводит к тому, что разум цепляется за любые косвенные проявления такой информации, даже если это пропагандистские сводки.

Представление о цифре начинает обрастать своей мифологией, отражающей безысходность, например, в недавно вышедшем тексте Медузы, где авторы пытались выяснить, что россияне думают о войне. Ремарка о том, что это не социологическое исследование, предшествует заявлению, что 8 из 10 поддерживают военные действия. Мало того, что это манипулятивно: текст как будто бы хочет поговорить с нами об истинном положении дел, получается поговорить лишь об отражении авторов. Текст Медузы предлагает в лучшем случае форму солидаризации, почвы для эмпатии с теми, кто согласен с военными действиями, путем объяснения причин – страха и разных его форм. Мне не кажется, что солидаризация на такой почве уместна, более того, она помогает режиму распространять ровно то, что он хочет: что "все поддерживают войну".

Но нет никаких "всех". Нарратив, подкрепленный только такими (как в тексте Медузы) примерами, создает ощущение тотальности, в данном случае безысходности. И это возвращает к Беньямину, потому что это ровно то мышление, механическое и абсолютное, как "нож в спину", объявляет преждевременное поражение, в то время как каждый момент в отдельности меняет многое для людей в него вовлеченных. Каждый спасенный человек ценен.

Вожделение цифры поддержки войны управляет нашим отчаянием и надеждой, как будто бы она должна разрешить наши внутренние дилеммы подобно мессии, который установит, как оно на самом деле, кто победит, а кто проиграет. Это может стать бегством от ответственности. Подсмотрел у Ребекки Солнит: "надежда – это принятие неизвестного и непознаваемого, альтернатива уверенности как оптимистов, так и пессимистов. Оптимисты думают, что все будет хорошо без их участия; пессимисты, что без их участия все, наоборот, будет плохо; обе стороны тем самым извиняют себя от действий".

Вспомнил фрагмент из "Радуги тяготения" Пинчона, где статистик Роджер не мог объяснить остальным, как зная общее распределение падения V-бомб по Лондону, он не может сказать более ничего определенного – куда именно упадет бомба.

Роджер пытался объяснить ей статистику V-бомб: разницу между распределением — с высоты ангельского полета — по карте Англии и собственными их шансами, как они видятся отсюда, снизу. Джессика почти поняла: до нее почти дошло его уравнение Пуассона, однако связать их она не может — сопоставить свою натужную спокойную повседневность с чистыми цифрами и ни то ни другое не терять из виду. Кусочки постоянно вскальзывают и выскальзывают.

— Почему твое уравнение только для ангелов, Роджер? Почему мы тут, внизу, ничего не можем? Разве не бывает уравнения и для нас, чтобы мы нашли место понадежнее?

— Почему меня окружают, — сегодня говорит его обычное всепонимающее «я», — статистические неучи? Нет никакого способа, милая, — во всяком случае, пока средняя плотность ударов постоянна. Стрелман этого даже не понимает.

Ракеты и впрямь распределяются по Лондону так, как предсказывает уравнение Пуассона. По мере того как поступают данные, Роджер все больше смахивает на пророка. Публика из Отдела Пси смотрит ему вслед в коридорах. Это не предвидение, хочется ему объявить в кафетерии или еще где… разве когда-нибудь притворялся я тем, кем не был? я всего-навсего сую цифры в хорошо известное уравнение, можете глянуть в учебнике и сами сделать…

Отцы и пчелы

Теперь я знаю, что мой отец ничего не узнал о войне.
Кроме того, он ничего не узнал и о пчелах.
Когда началась Вторая мировая война,
он надел военную форму и ушел воевать с фашизмом,
оставил дома семью и пчелиный улей.
Когда пчелы одичали и начали нападать на детей,
соседи отравили их дымом.
Спустя два года новой войны
он вернулся в старый дом своей семьи
и начал выращивать пчел снова.
Он перестал читать газеты,
он всё меньше ругает власти,
исчезает, когда кто-нибудь начинает
говорить о политике.
Он прислал мне баночку меда, но я ее еще не открывал.
Я слышал, что на расстоянии 10-ти километров от старого семейного дома
4,000 человек убили и похоронили.
Я слышал, что смрад разлагающихся тел,
погребенных на футбольном поле, заглушает аромат липы.
Говорят, никто не может уснуть ночью
из-за детонации пустых желудков мертвецов,
они взрываются на летней жаре.
Мой отец не знает об этом.
Он просто разводит пчел и присылает баночки меда.
Я листаю энциклопедии, чтобы выяснить,
Как далеко улетают пчелы и убегают ли они из-за смрада.
Потом начинаю плакать.
И не могу объяснить детям, почему запрещаю им
открывать банку меда, которую прислал мой отец,
Солдат и пасечник,
Который так ничего и не узнал о войне
Или о пчелах.

Горан Симич
пер. Ольга Брагина

сейчас говорят «как ты?» — и это означает «я люблю тебя»

// Elided // Some Absolute Means // TC-377 Poem

by Ian William Craig

«Рыба, подземка» // Цай Минлян

Каким-то образом для кино оказывается решающим стечение обстоятельств. Не столько во что они стеклись, сколько сам факт, что кино – "стечение", полное случайности. Случайность невозможно подчинить, но войти с ней в контакт можно не в последнюю очередь с помощью монтажа.

«‎Сначала я думал снять фильм об одном медиуме и хотел назвать его "Разговор с Богом".
Но медиум отказал мне.
Он сказал, его бог не хочет, чтобы о нём сняли фильм.
Однажды ночью я услышал, что медиум вошёл в транс и говорит со своим богом.
Я взял кинокамеру и сел на мотоцикл.
Я решил спросить у божества напрямую – позволит ли оно мне снять этот фильм.
К несчастью, дорога была перекрыта.
В храме рядом с шоссе проводилась церемония.
Столы с угощением были расставлены прямо на дороге.
Мне не повезло — это было празднество в честь другого бога»‎.


Это мог бы быть фильм, отстраненно документирующий уличные религиозные праздники в Китае, но я быстро нахожу себя вовлеченным. Меня очень вдохновляет этот фильм. Меня мало что сейчас вдохновляет. Когда я смотрю его, я представляю себя на месте человека, держащего камеру и присутствующего там, в событиях. Этот человек – Цай Минлян. Вот я вижу, как движется его камера, как она соскальзывает туда, куда я не смотрел, я отвлекся на что-то, стал рассматривать и выпал из события – из ритуала. Я чувствую нашу разницу во взгляде и мне интересно, что еще он мне покажет. Удивительным образом, камера не отвлекается, взгляд направлен туда, где происходит "целое", за ощущением. Как будто бы она видит, где выходит наружу это божество и устремляется туда.

Но настоящая магия проявляется благодаря монтажу, который вырисовывает поэтичную фигуру, – пусть никого не смущает подрагивающая движущаяся камера, – монтаж поразительно точен, возникает ощущение, что он монтирует уже во время съемки, как иначе можно объяснить легкость и естественность переходов, становящимися все более неожиданными. Переход на бессюжетные, абстрактные кадры ощутим, но характер монтажа обеспечивает преемственность: кадры построены так, что ощущение, приобретенное на празднике, присутствие чего-то трансцендентного и одновременно человеческого продолжается и тут, в абстракции, не выбивается из целого. Этот фильм показывает, что "так тоже можно", его средства позволяют длить состояние, когда казалось, что оно порвалось на просьбе убрать камеру. Вместо прекращения, состояние трансформировалось, и через последовательность кадров, накапливаясь, снова выходит на поверхность в другом качестве.

Любой фильм в начале рассказывает, как его смотреть, предлагает зрителю неосознанно принять правила на ходу конструируемого языка. На кадрах с рыбами, настолько отстраненными, отказавшимися от нарратива, непрерывность сохраняется через комбинацию состояния, движения и длительности, фильм продолжает течь дальше и не рушится. Соответствие языка обеспечено, опять же, монтажом и перекликанием с уже прошедшими кадрами. Рыбы давят разнообразием и последовательностью, а не длительностью рассматривания, которая, наоборот, чередуется от короткой к чуть длинной в зависимости от движения: прекращается ровно тогда, когда кадр достигает эффекта. Фильм верен эфемерности и заданному нарративу, выводит согласившегося зрителя, предлагая и воссоздавая место, где свободное чувствование возможно, так раскрывается воображение.

Кто не мечтал снять свет в подземном переходе, просто статичный свет, передать вот это состояние отсутствия и не-бытия, промежуточности и тревожной недружелюбной торжественности, мнимой цветовой стерильности, и не знает, насколько это сложно сделать к месту?

P.S. Пожалуйста, прости за плохую грамматику

Наверное, ты еще
не проснулась. Сегодня еще один
новый день, который даровал нам Господь. Не могу сказать,
что полностью понимаю
твои чувства.
Но я вспомнила
себя в твоем возрасте.

В то время мне нужно было
решить, живу я
привычной жизнью или соглашаюсь
на переезд. Когда я думала
о родителях, мне не удавалось решить
просто. Я почти думала
о том, чтобы умереть вместо того, чтобы
пытаться справиться. Уже в девятнадцать
я чувствовала себя так, словно прожила
свою жизнь. Двое моих друзей
сожгли себя в знак протеста.
Каждый день я чувствую
тень смерти рядом.
В то время
я преодолела материальные ценности —
деньги или имя.

Теперь я чувствовала, что
благодаря страданиям стала
более духовной, чем мирской. Я
ценила свою борьбу
после двадцати пяти лет.
Но если кто-то меня попросит
прожить этот возраст снова,
я откажусь.

Восемь лет назад
я поехала проведать могилу
двух мальчиков. Мне было их жаль.
Если бы они были живы,
увидели бы, насколько лучше
стала Корея.

Я не знаю, как помочь тебе,
но, пожалуйста, помни,
что я тебя люблю. Спасибо тебе, дочка,
за то, что родилась.


Ким Сон Ун и Синди Юн Ок
Пер. Ольга Брагина

Канто I

Будут люди, которые будут толкать мир вперед. 
Сегодня вечер, мы строим полицейский участок из «Лего» и смотрим «Тачки». 
Сегодня мир не заслуживает, чтобы его толкали вперед. 

Сегодня мы не видим, как солнце остолбенело 
в небе. Кажется, оно никогда не существовало. 
Сегодня Бог не был концепцией, с которой мы 
соизмеряем свою боль, как поет Джон. 
Может быть, он измерял конвульсии и пытки солнца, 
вот что я знаю. Для нас здесь существовал
только медленный рост полицейского участка, 
и никакое солнце не разрушило планы
над ним. 

Нам нужно, чтобы солнце «Лего» сияло без альтернативы 
над бездной «Лего». Молодые крестьяне «Лего» 
из Галилеи «Лего» 
принимают на себя все грехи и скорби «Лего».  
Нам нужны дети «Лего», которые поют: 
«В тени креста «Лего» сели мы и заплакали». 
Джон Леннон «Лего» поет 
о богах, концепциях, боли «Лего». 
Только тогда солнце забьется счастливо 
в конвульсиях. Только тогда мир заслужит, 
чтобы его толкали вперед. 

Сегодня вечер, мы строим полицейский участок «Лего» 
и смотрим «Тачки». Молоко  
греется в белой жестяной кружке. 
Ничего, никаких громких слов - ничто 
не способно толкать нас вперед.

Раду Ванчу
пер. Ольга Брагина

Хочу поделиться работой, которую я снял в сентябре в Ереване, называется "Коллекция камней".

https://vimeo.com/759717571/7ef77b17e7

В эпиграфе фрагмент вот этого стихотворения Шамшада Абдуллаева

Меня долго тут нет, хотя постоянно планирую вернуться. Закончил большое эссе, уже давно, но все никак не публиковал, не очень понимаю где и как это можно делать. Если знаете, поделитесь, буду рад. Столько воды утекло, но помню и чувствую, что меня вдохновило. Среди прочего, текст Вирджинии Вулф "Три гинеи", который обсуждали на прекрасной ридинг группе. Текст – размышление Вулф о том, как прекратить войны. В своем эссе я спорю с Сонтаг, которая разносит в пух и прах "Три гинеи", и мне видимо хотелось каким-то своим образом заступиться.

"Три гинеи" неутомимый текст. Он снова и снова пытается продраться сквозь толщу аморфности и пассивности. Вулф снова и снова предпринимает попытку найти решения утопичной задаче, но встревает Сонтаг, ругая, ведь опции Вулф "банальны" и "очевидны". Но оглядываясь назад – это те решения, за которые надо бороться каждый день, и убедить в этом читатель_ниц – главная задача Вулф. Каждый день, который мы не боролись за них – потерянный день. Полет мысли Вулф вдохновил меня, хотелось бы чувствовать такую же неутомимость. И мне кажется, есть что-то слабо уловимое, что роднит "Три гинеи" и недавно вышедшую книгу Джудит Батлер "What world is this?", – главный источник, подтолкнувший меня на эссе. Батлер пишут про ковид, про связность всего живого и не-живого и прочерчивают слабым полувидимым пунктиром траектории, которые могли бы, среди прочего, помочь выстроить программу философии ответственности и уязвимости, идеи, позволяющих мыслить перемены и находить единомышленни:ц.

Это громкие слова, и программа пока все же размыта, но может ей и не надо быть строгой и прочерченной. Может быть, она лишь требует иного типа мышления, других аксиом. В своем эссе я пытаюсь подхватить эту линию и показать, что для борьбы с войной и риторикой пропаганды, среди прочего, нужно радикальное признание объективности трагичности: событий и разрушенных судеб, страдающих от войны. И этого уже будет достаточно, чтобы показать в ясном свете разлом между мировоззрениями и людьми: ведь желание продолжать разрушать, продолжать войну, признавая ее объективную трагичность – это также признаваться в собственной бесчеловечности, срывать с себя маску. И я понимаю, что мир работает не так, что ты просто достаешь идеи из коробки и внезапно все преображается и меняется в лучшую сторону. Но важно показать как связаны эти идеи, какие из них помогают и направляют к желаемым переменам.

Эссе также пытается проиллюстрировать, как "сохранению маски" способствует либеральная эгоцентричная логика собственной выгоды, и в более широком смысле репрезентативная парадигма я-субъекта, как гаранта объективности. В конечном итоге мне хотелось показать, что определенная радикализация, расщепление объективности своего я на тысячи и бесконечности предметов и опыта, делает возможным даже не солидарность, которая как раз может быть невозможной и неуместной в силу объективных причин, но нечто большее чем солидарность – частное мощное ощущение этического вектора, чувствительного к отношениям власти и контроля, и стремящегося помочь слабому. Странным образом, отказываясь от обязательной объективности субъекта, обретается его "спокойствие" и появляется возможность коллективного действия.

эссе на сигме тут, буду рад вашим мыслям.