Прошло чуть больше месяца как я уехал, и в какой-то момент меня ударило в голову, насколько сильно авторитаризм проник в мою повседневную жизнь, обломки до сих пор тянутся хвостом, по инерции.
Мне помогло видео Г. Юдина, где он говорит о различии авторитаризма и тоталитаризма, указывая на различия: авторитаризм (то, в чем мы живем) ставит целью атомизацию людей, невозможность солидарности и полную потерю доверия так, что какая-либо кооперация (даже между друзьями) становится невозможна. Тоталитаризм же, напротив, обладая идеологией, предлагает последователям проявить креативность в следовании государственному курсу. Пока еще государство не решается на этот шаг, не отпускает контроль и не позволяет массовый террор по отношению к неугодным меньшинствам. Яркий пример здесь – отказ инициативы "снизу" о митинге в поддержку войны. Поэтому известная тактика сгона бюджетников на стадион против их воли – это авторитаризм, ключевое здесь то, что это против их воли, силы мобилизуются как и когда надо государству.
Утрата солидарности и разобщение произошли не за один день, тем не менее резкое падение – что-то настолько абсолютное и ужасающее, требующее немедленного решения, перестройки. Я, как и многие, испытываю моментальное схлопывание, неспособность что-либо сказать или сделать, обесценивание всех форм и потерю ощущения себя. Испытываю много гнева и необходимости в кооперации, в выстраивании цепочек доверия заново. Могу ли я быть уверен, что человек не просто продолжает свою жизнь, отмахивается от катастрофы, а пытается что-то исправить на доступном ему уровне?
Мне кажется, что называть вещи своими именами – это не радикальность, а необходимость. Практика высказывания и коммуникации помогает что-то выстроить вопреки всепроникающему страху. Кажется необходимым создавать собственные персональные манифесты для локального круга лиц, чтобы обозначить свою позицию. Неприемлемо делать вид, что прежняя жизнь продолжается. Потому что она закончилась. Говорить на старом языке – говорить на мертвом языке. Больше не может быть толерантности к тотальному бегству из реальности, потому что сейчас "чрезвычайное время".
Самое страшное, что может произойти – это возврат в состояние, как будто бы ничего не произошло и все по-прежнему. Мало того, что это отказ как от ответственности и предательство собственной субъектности, но это и полная капитуляция перед режимом.
Отчасти виной неолиберальный миф о возможной "самодостаточности" субъекта и его радикальной автономности, но такая риторика – миф. Откровенно говоря, если лишить себя ответственности, то субъекта настоящего не останется, любая речь будет невозможна: либо некому будет рассуждать, либо рассуждения будут пустыми, лицемерными и ошибочными. Никакой мир уже не будет возможен. Так зачем же спешить и пытаться отгородиться? Эта боль – последняя реальность, которая осталась. Последний клочок, на котором возможна свобода, следовательно, жизнь.
Новая форма, которую мы ищем – это (старая) горизонтальная кооперация, но найдена она может быть только в практике. Если у наступившего времени была бы программа, то она должна была бы начинаться с идеи "неспокойствия", конструктивной тревоги и "чрезвычайного положения", которое необходимо культивировать.
Противоположная точка зрения успокаивает, настаивает на том, что "все было и все будет", призывает быть "взрослыми" и рационализировать происходящее, "что сделано, то сделано". Я не знаю, угадываются ли, попадают ли в вас эти фразы, но начиная с заявления "хуже войны развязанной только война проигранная" и заканчивая слепой уверенностью, что "не все так однозначно", желанием обозлиться и примкнуть к государству против агрессивного и нападающего санкциями Запада (или смириться и цепляться за остатки богемной жизни) – то, что я вижу вокруг. Такая риторика статична, непрерывна и бесконечна – она устанавливает безысходность и невозможность повлиять на что-либо, но это ошибочно.
Мне помогло видео Г. Юдина, где он говорит о различии авторитаризма и тоталитаризма, указывая на различия: авторитаризм (то, в чем мы живем) ставит целью атомизацию людей, невозможность солидарности и полную потерю доверия так, что какая-либо кооперация (даже между друзьями) становится невозможна. Тоталитаризм же, напротив, обладая идеологией, предлагает последователям проявить креативность в следовании государственному курсу. Пока еще государство не решается на этот шаг, не отпускает контроль и не позволяет массовый террор по отношению к неугодным меньшинствам. Яркий пример здесь – отказ инициативы "снизу" о митинге в поддержку войны. Поэтому известная тактика сгона бюджетников на стадион против их воли – это авторитаризм, ключевое здесь то, что это против их воли, силы мобилизуются как и когда надо государству.
Утрата солидарности и разобщение произошли не за один день, тем не менее резкое падение – что-то настолько абсолютное и ужасающее, требующее немедленного решения, перестройки. Я, как и многие, испытываю моментальное схлопывание, неспособность что-либо сказать или сделать, обесценивание всех форм и потерю ощущения себя. Испытываю много гнева и необходимости в кооперации, в выстраивании цепочек доверия заново. Могу ли я быть уверен, что человек не просто продолжает свою жизнь, отмахивается от катастрофы, а пытается что-то исправить на доступном ему уровне?
Мне кажется, что называть вещи своими именами – это не радикальность, а необходимость. Практика высказывания и коммуникации помогает что-то выстроить вопреки всепроникающему страху. Кажется необходимым создавать собственные персональные манифесты для локального круга лиц, чтобы обозначить свою позицию. Неприемлемо делать вид, что прежняя жизнь продолжается. Потому что она закончилась. Говорить на старом языке – говорить на мертвом языке. Больше не может быть толерантности к тотальному бегству из реальности, потому что сейчас "чрезвычайное время".
Самое страшное, что может произойти – это возврат в состояние, как будто бы ничего не произошло и все по-прежнему. Мало того, что это отказ как от ответственности и предательство собственной субъектности, но это и полная капитуляция перед режимом.
Отчасти виной неолиберальный миф о возможной "самодостаточности" субъекта и его радикальной автономности, но такая риторика – миф. Откровенно говоря, если лишить себя ответственности, то субъекта настоящего не останется, любая речь будет невозможна: либо некому будет рассуждать, либо рассуждения будут пустыми, лицемерными и ошибочными. Никакой мир уже не будет возможен. Так зачем же спешить и пытаться отгородиться? Эта боль – последняя реальность, которая осталась. Последний клочок, на котором возможна свобода, следовательно, жизнь.
Новая форма, которую мы ищем – это (старая) горизонтальная кооперация, но найдена она может быть только в практике. Если у наступившего времени была бы программа, то она должна была бы начинаться с идеи "неспокойствия", конструктивной тревоги и "чрезвычайного положения", которое необходимо культивировать.
Противоположная точка зрения успокаивает, настаивает на том, что "все было и все будет", призывает быть "взрослыми" и рационализировать происходящее, "что сделано, то сделано". Я не знаю, угадываются ли, попадают ли в вас эти фразы, но начиная с заявления "хуже войны развязанной только война проигранная" и заканчивая слепой уверенностью, что "не все так однозначно", желанием обозлиться и примкнуть к государству против агрессивного и нападающего санкциями Запада (или смириться и цепляться за остатки богемной жизни) – то, что я вижу вокруг. Такая риторика статична, непрерывна и бесконечна – она устанавливает безысходность и невозможность повлиять на что-либо, но это ошибочно.
❤4
В тезисах “О понятии истории" Вальтер Беньямин рассуждает об историческом времени, работе историка, но важнее всего для текущего разговора – он нападает на линейное восприятие истории, ставит целью пересмотреть традиционное представление о прошлом, настоящем и будущем. Мне кажется это актуальным и важным сегодня, т.к. риторика государства строится на подаче истории как раз как линейной и пустой, а также на ее переиначивании.
В линейном, пустом времени вещи случаются бесповоротно, подаются как абсолютные, механические факты, что в общем-то очень похоже на то, как историю преподавали мне в школе; рассуждение о плюсах и минусах, о прибыли и издержках, о геополитике и расстановке сил. Убеждая всех в том, что происходящие события – часть естественного порядок вещей, "войны приходят и уходят", государство лишает нас политической и исторической субъектности, а также не позволяет говорить об истории, как об имеющей с нами связь. Подобный взгляд на вещи подыгрывает "господствующему классу", государству, т.к. такую историю пишут "победители". Подавляя голоса несогласных, манипулируя историей, государство стремится сакрализировать себя в этой пустоте, подводя к тому, что оно – это все, а человек – ничто.
Идея неминуемости и непоколебимости режима государства ошибочна, а ощущение отсутствия воли и безысходности в большей степени связано с распространением этого линейного исторического мышления, конформного по своей сути. Безысходность имеет силу над нами только в том случае, если мы не видим связи с прошлым, обращенной из прошлого к нам надежды, требующей реализации.
Беньямин видит историю как действие, аффект, свершение, участие. Именно поэтому любая "неминуемость" кажется неверной. В своей критике Беньямин последователен, под нее попадают фашисты и все адепты мышления неизбежности общего прогресса, как абсолютной силы, приводящей мир в равновесие и благоденствие (тут можно вспомнить риторику Стивена Пинкера и Джордана Питерсона), а также адепты марксизма с идеей смены формаций, некой социальной эволюции и установлению социалистической формации как финальной.
История обретает связь с нами живущими через обращенную к нам из прошлого (слабую мессианскую) силу. Во втором тезисе Беньямин формулирует обоснование связи – это счастье. Действия, в широком смысле политические, предпринимаемые нами для достижения счастья – отправная точка исторического времени. Счастье такое, которое могло произойти в прошлом (в результате выбора и действий), но его возможность была упущена, так что теперь мысль о несвершившемся вызывает зависть. Но напоминая об этом, зависть оставляет открытой возможность реализации. Никакая дверь не закрывается навсегда. Любая потерянная возможность выживает как время для восполнения этой возможности, поэтому Беньямин видит историю не как серию пустых событий, но как действие. Любое историческое действие становится однозначным ответом на брошенный ему вызов. Эту связь Беньямин называет "слабой мессианской силой", обращенной из прошлого к нам, живущим в настоящем. И сила эта требует реализации, поступка. Она несет в себе риск – мы можем победить или проиграть, но именно потому что мы можем проиграть, мы можем выиграть. Главное – не смириться и не успокоиться.
В линейном, пустом времени вещи случаются бесповоротно, подаются как абсолютные, механические факты, что в общем-то очень похоже на то, как историю преподавали мне в школе; рассуждение о плюсах и минусах, о прибыли и издержках, о геополитике и расстановке сил. Убеждая всех в том, что происходящие события – часть естественного порядок вещей, "войны приходят и уходят", государство лишает нас политической и исторической субъектности, а также не позволяет говорить об истории, как об имеющей с нами связь. Подобный взгляд на вещи подыгрывает "господствующему классу", государству, т.к. такую историю пишут "победители". Подавляя голоса несогласных, манипулируя историей, государство стремится сакрализировать себя в этой пустоте, подводя к тому, что оно – это все, а человек – ничто.
Идея неминуемости и непоколебимости режима государства ошибочна, а ощущение отсутствия воли и безысходности в большей степени связано с распространением этого линейного исторического мышления, конформного по своей сути. Безысходность имеет силу над нами только в том случае, если мы не видим связи с прошлым, обращенной из прошлого к нам надежды, требующей реализации.
Беньямин видит историю как действие, аффект, свершение, участие. Именно поэтому любая "неминуемость" кажется неверной. В своей критике Беньямин последователен, под нее попадают фашисты и все адепты мышления неизбежности общего прогресса, как абсолютной силы, приводящей мир в равновесие и благоденствие (тут можно вспомнить риторику Стивена Пинкера и Джордана Питерсона), а также адепты марксизма с идеей смены формаций, некой социальной эволюции и установлению социалистической формации как финальной.
История обретает связь с нами живущими через обращенную к нам из прошлого (слабую мессианскую) силу. Во втором тезисе Беньямин формулирует обоснование связи – это счастье. Действия, в широком смысле политические, предпринимаемые нами для достижения счастья – отправная точка исторического времени. Счастье такое, которое могло произойти в прошлом (в результате выбора и действий), но его возможность была упущена, так что теперь мысль о несвершившемся вызывает зависть. Но напоминая об этом, зависть оставляет открытой возможность реализации. Никакая дверь не закрывается навсегда. Любая потерянная возможность выживает как время для восполнения этой возможности, поэтому Беньямин видит историю не как серию пустых событий, но как действие. Любое историческое действие становится однозначным ответом на брошенный ему вызов. Эту связь Беньямин называет "слабой мессианской силой", обращенной из прошлого к нам, живущим в настоящем. И сила эта требует реализации, поступка. Она несет в себе риск – мы можем победить или проиграть, но именно потому что мы можем проиграть, мы можем выиграть. Главное – не смириться и не успокоиться.
❤3
* * * *
(4 stars)
(4 stars)
there was a wasp nest on the back porchAnis Mojgani
it looked like dead honeycomb
outside was a hornet’s hive
I stuck my hand out there
the sun buzzed loudly
nothing could bite me
a caterpillar did
I climbed its tree
it kissed me with its back
its hair was sharp
enough to leave four stars
spinning in my palm
the world spun through my arms
and crashed onto our street
so I picked it up
at the back of the backyard
was a rusty shed falling apart
inside it I swear there was a giant sleeping
I woke him told him my dreams
and led him humming
back into our yellow kitchen
the countertops were always covered in top soil
my mother loved to garden
and to collect marbles inside of mason jars
we were never allowed to touch them
I loved the smell of the air conditioner
there was one in the dining room
and one in my parents’ bedroom
putting my face in front of the vents
made me feel like Sunday
I could bike the whole square of the block in two minutes flat
my friends Jalal, Put, and Rue lived around the corner from us
there was a tree in front of their house
too big to be a birch
my friend Samandar lived two fence hops away
his mother showed mine what God looked like
God He smelled like my father
both their beards were black bears
me and Mom went fishing in the park
I caught two catfish
and waited for them to die
they swam in circles inside of our refrigerator
because I had never learned how to kill anything
in Mississippi we ate every single perch that I caught
the grasshoppers there?
they are the size of an Almond Joy
my sister she had a pet rat
part of his ear was gone
his name was Pierre
I named my mouse after a favorite book
Charlotte’s Web
she is buried under a white rock in the backyard
the day our dog died
Pops found him hanging on the clothesline
I cried into my pillow
I was ten years old
I could fit under the house
my knees didn’t care
neither did the dark
after the tub
the hallway from the bath’s room to mine
was a dark tunnel
breathing only to swallow me whole
I shivered
and was more afraid of that walk
than anything ever since
even now there are moments
where it still shakes me
but there were times when the night
sat beside me on my bed quietly
like it was a big man
who had to do what I told him to do
he was too dumb
or he loved me too much
either way he had the same smile
I ain’t never been stung by a bee before
not my whole life
❤1
Знание истинной цифры поддержки войны в России стало чем-то запредельно вожделенным, обсессией. Невозможность узнать из-за полного разрушения государством всех институтов, занимавшихся общественным мнением, приводит к тому, что разум цепляется за любые косвенные проявления такой информации, даже если это пропагандистские сводки.
Представление о цифре начинает обрастать своей мифологией, отражающей безысходность, например, в недавно вышедшем тексте Медузы, где авторы пытались выяснить, что россияне думают о войне. Ремарка о том, что это не социологическое исследование, предшествует заявлению, что 8 из 10 поддерживают военные действия. Мало того, что это манипулятивно: текст как будто бы хочет поговорить с нами об истинном положении дел, получается поговорить лишь об отражении авторов. Текст Медузы предлагает в лучшем случае форму солидаризации, почвы для эмпатии с теми, кто согласен с военными действиями, путем объяснения причин – страха и разных его форм. Мне не кажется, что солидаризация на такой почве уместна, более того, она помогает режиму распространять ровно то, что он хочет: что "все поддерживают войну".
Но нет никаких "всех". Нарратив, подкрепленный только такими (как в тексте Медузы) примерами, создает ощущение тотальности, в данном случае безысходности. И это возвращает к Беньямину, потому что это ровно то мышление, механическое и абсолютное, как "нож в спину", объявляет преждевременное поражение, в то время как каждый момент в отдельности меняет многое для людей в него вовлеченных. Каждый спасенный человек ценен.
Вожделение цифры поддержки войны управляет нашим отчаянием и надеждой, как будто бы она должна разрешить наши внутренние дилеммы подобно мессии, который установит, как оно на самом деле, кто победит, а кто проиграет. Это может стать бегством от ответственности. Подсмотрел у Ребекки Солнит: "надежда – это принятие неизвестного и непознаваемого, альтернатива уверенности как оптимистов, так и пессимистов. Оптимисты думают, что все будет хорошо без их участия; пессимисты, что без их участия все, наоборот, будет плохо; обе стороны тем самым извиняют себя от действий".
Вспомнил фрагмент из "Радуги тяготения" Пинчона, где статистик Роджер не мог объяснить остальным, как зная общее распределение падения V-бомб по Лондону, он не может сказать более ничего определенного – куда именно упадет бомба.
Роджер пытался объяснить ей статистику V-бомб: разницу между распределением — с высоты ангельского полета — по карте Англии и собственными их шансами, как они видятся отсюда, снизу. Джессика почти поняла: до нее почти дошло его уравнение Пуассона, однако связать их она не может — сопоставить свою натужную спокойную повседневность с чистыми цифрами и ни то ни другое не терять из виду. Кусочки постоянно вскальзывают и выскальзывают.
— Почему твое уравнение только для ангелов, Роджер? Почему мы тут, внизу, ничего не можем? Разве не бывает уравнения и для нас, чтобы мы нашли место понадежнее?
— Почему меня окружают, — сегодня говорит его обычное всепонимающее «я», — статистические неучи? Нет никакого способа, милая, — во всяком случае, пока средняя плотность ударов постоянна. Стрелман этого даже не понимает.
Ракеты и впрямь распределяются по Лондону так, как предсказывает уравнение Пуассона. По мере того как поступают данные, Роджер все больше смахивает на пророка. Публика из Отдела Пси смотрит ему вслед в коридорах. Это не предвидение, хочется ему объявить в кафетерии или еще где… разве когда-нибудь притворялся я тем, кем не был? я всего-навсего сую цифры в хорошо известное уравнение, можете глянуть в учебнике и сами сделать…
Представление о цифре начинает обрастать своей мифологией, отражающей безысходность, например, в недавно вышедшем тексте Медузы, где авторы пытались выяснить, что россияне думают о войне. Ремарка о том, что это не социологическое исследование, предшествует заявлению, что 8 из 10 поддерживают военные действия. Мало того, что это манипулятивно: текст как будто бы хочет поговорить с нами об истинном положении дел, получается поговорить лишь об отражении авторов. Текст Медузы предлагает в лучшем случае форму солидаризации, почвы для эмпатии с теми, кто согласен с военными действиями, путем объяснения причин – страха и разных его форм. Мне не кажется, что солидаризация на такой почве уместна, более того, она помогает режиму распространять ровно то, что он хочет: что "все поддерживают войну".
Но нет никаких "всех". Нарратив, подкрепленный только такими (как в тексте Медузы) примерами, создает ощущение тотальности, в данном случае безысходности. И это возвращает к Беньямину, потому что это ровно то мышление, механическое и абсолютное, как "нож в спину", объявляет преждевременное поражение, в то время как каждый момент в отдельности меняет многое для людей в него вовлеченных. Каждый спасенный человек ценен.
Вожделение цифры поддержки войны управляет нашим отчаянием и надеждой, как будто бы она должна разрешить наши внутренние дилеммы подобно мессии, который установит, как оно на самом деле, кто победит, а кто проиграет. Это может стать бегством от ответственности. Подсмотрел у Ребекки Солнит: "надежда – это принятие неизвестного и непознаваемого, альтернатива уверенности как оптимистов, так и пессимистов. Оптимисты думают, что все будет хорошо без их участия; пессимисты, что без их участия все, наоборот, будет плохо; обе стороны тем самым извиняют себя от действий".
Вспомнил фрагмент из "Радуги тяготения" Пинчона, где статистик Роджер не мог объяснить остальным, как зная общее распределение падения V-бомб по Лондону, он не может сказать более ничего определенного – куда именно упадет бомба.
Роджер пытался объяснить ей статистику V-бомб: разницу между распределением — с высоты ангельского полета — по карте Англии и собственными их шансами, как они видятся отсюда, снизу. Джессика почти поняла: до нее почти дошло его уравнение Пуассона, однако связать их она не может — сопоставить свою натужную спокойную повседневность с чистыми цифрами и ни то ни другое не терять из виду. Кусочки постоянно вскальзывают и выскальзывают.
— Почему твое уравнение только для ангелов, Роджер? Почему мы тут, внизу, ничего не можем? Разве не бывает уравнения и для нас, чтобы мы нашли место понадежнее?
— Почему меня окружают, — сегодня говорит его обычное всепонимающее «я», — статистические неучи? Нет никакого способа, милая, — во всяком случае, пока средняя плотность ударов постоянна. Стрелман этого даже не понимает.
Ракеты и впрямь распределяются по Лондону так, как предсказывает уравнение Пуассона. По мере того как поступают данные, Роджер все больше смахивает на пророка. Публика из Отдела Пси смотрит ему вслед в коридорах. Это не предвидение, хочется ему объявить в кафетерии или еще где… разве когда-нибудь притворялся я тем, кем не был? я всего-навсего сую цифры в хорошо известное уравнение, можете глянуть в учебнике и сами сделать…
❤5
Отцы и пчелы
Горан Симич
пер. Ольга Брагина
Теперь я знаю, что мой отец ничего не узнал о войне.
Кроме того, он ничего не узнал и о пчелах.
Когда началась Вторая мировая война,
он надел военную форму и ушел воевать с фашизмом,
оставил дома семью и пчелиный улей.
Когда пчелы одичали и начали нападать на детей,
соседи отравили их дымом.
Спустя два года новой войны
он вернулся в старый дом своей семьи
и начал выращивать пчел снова.
Он перестал читать газеты,
он всё меньше ругает власти,
исчезает, когда кто-нибудь начинает
говорить о политике.
Он прислал мне баночку меда, но я ее еще не открывал.
Я слышал, что на расстоянии 10-ти километров от старого семейного дома
4,000 человек убили и похоронили.
Я слышал, что смрад разлагающихся тел,
погребенных на футбольном поле, заглушает аромат липы.
Говорят, никто не может уснуть ночью
из-за детонации пустых желудков мертвецов,
они взрываются на летней жаре.
Мой отец не знает об этом.
Он просто разводит пчел и присылает баночки меда.
Я листаю энциклопедии, чтобы выяснить,
Как далеко улетают пчелы и убегают ли они из-за смрада.
Потом начинаю плакать.
И не могу объяснить детям, почему запрещаю им
открывать банку меда, которую прислал мой отец,
Солдат и пасечник,
Который так ничего и не узнал о войне
Или о пчелах.
Горан Симич
пер. Ольга Брагина
❤9