Кейс с Овечкиным — 4000 рублей, 30 миллионов охватов. Как это вообще произошло?
Это кейс про ситуативный маркетинг, который готовился два месяца. Лучшая ситуативка всегда готовится сильно заранее. Мы знали, что рекорд близко. Я понимал, с какими бюджетами будут заходить другие — у «Магнита» был уже снятый рекламный ролик с Овечкиным. Мне страшно представить, сколько он стоил.
Нам нужен был другой путь. Грецкие орехи, пустая полка, «Всё, спасибо, Саша» — шелф-баннер на четыре тысячи рублей. Задача команде SMM: у вас минута после шайбы. Потому что редактор, который потом пишет обзор, возьмет того, кто первый. Мы были первыми — попали во все подборки.
Кейс несли на руках руководители: я, бренд-директор, PR, операционный маркетинг. Никто не делегировал. Все согласования были сделаны заранее — и это принципиально. Ситуативка без заблаговременного карт-бланша не работает.
https://www.sostav.ru/publication/boris-bazanov-ii-otmenyaet-ne-professiyu-a-idiota-85480.html
Про этот кейс речь.
Это кейс про ситуативный маркетинг, который готовился два месяца. Лучшая ситуативка всегда готовится сильно заранее. Мы знали, что рекорд близко. Я понимал, с какими бюджетами будут заходить другие — у «Магнита» был уже снятый рекламный ролик с Овечкиным. Мне страшно представить, сколько он стоил.
Нам нужен был другой путь. Грецкие орехи, пустая полка, «Всё, спасибо, Саша» — шелф-баннер на четыре тысячи рублей. Задача команде SMM: у вас минута после шайбы. Потому что редактор, который потом пишет обзор, возьмет того, кто первый. Мы были первыми — попали во все подборки.
Кейс несли на руках руководители: я, бренд-директор, PR, операционный маркетинг. Никто не делегировал. Все согласования были сделаны заранее — и это принципиально. Ситуативка без заблаговременного карт-бланша не работает.
https://www.sostav.ru/publication/boris-bazanov-ii-otmenyaet-ne-professiyu-a-idiota-85480.html
Про этот кейс речь.
Sostav
Борис Базанов: «ИИ отменяет не профессию, а идиота»
Экс-диджитал-директор О'КЕЙ — о будущем маркетинга, агентах, гипермаркетах и честности на конференциях
Forwarded from домики
(Пока лето) посмотрела список, для которого известных архитекторов и урбанистов попросили назвать лучшие архитектурные проекты, повлиявшие на развитие территорий за последние 5 лет. Что мне бросилось в глаза: во-первых, очень разный масштаб и тип заказчика: свежий и очень камерный Музей ОБЭРИУ в Петербурге, парк «Кудыкина гора» любимок из Megabudka, «МИРА центр» в Суздале, потом вдруг проект благоустройства — Советский проспект в Череповце.
Во-вторых, в Москве и области только треть проектов: среди них, например, «Веретьево» Александра Бродского, ДК «Рассвет» Meganom, спичевский «Зотов». Есть немножко Нижнего и Перми («Пакгаузы» и Пермская галерея, снова СПИЧ), Самара (фабрика-кухня и «Виктория» — о них я недавно писала в контексте Виталия Стадникова). И есть какие-то совсем неожиданные вещи вроде «Бетонных садов» в Острогожске и культурного центра «Башня» в Норильске.
Маленькое замечание на полях. Любопытно, что практически нет жилых зданий — все больше про культуру, отдых и пространства для мероприятий. Но это, мне кажется, не столько недостаток списка, сколько инертность современной жилой архитектуры и то, что у архитекторов здесь мало шансов на социальные эксперименты. И что ценно — много примеров ревитализации прома, что, как отмечают сами составители, особенно полезно в дискусси вокруг Электрозавода.
В целом перечень легко можно использовать для путешествий или выходных. Сделали в ЦСП «Платформа», называется «Современная архитектура как смысл, сообщение и символ». Пользуйтесь, пока хорошая погода
Во-вторых, в Москве и области только треть проектов: среди них, например, «Веретьево» Александра Бродского, ДК «Рассвет» Meganom, спичевский «Зотов». Есть немножко Нижнего и Перми («Пакгаузы» и Пермская галерея, снова СПИЧ), Самара (фабрика-кухня и «Виктория» — о них я недавно писала в контексте Виталия Стадникова). И есть какие-то совсем неожиданные вещи вроде «Бетонных садов» в Острогожске и культурного центра «Башня» в Норильске.
Маленькое замечание на полях. Любопытно, что практически нет жилых зданий — все больше про культуру, отдых и пространства для мероприятий. Но это, мне кажется, не столько недостаток списка, сколько инертность современной жилой архитектуры и то, что у архитекторов здесь мало шансов на социальные эксперименты. И что ценно — много примеров ревитализации прома, что, как отмечают сами составители, особенно полезно в дискусси вокруг Электрозавода.
В целом перечень легко можно использовать для путешествий или выходных. Сделали в ЦСП «Платформа», называется «Современная архитектура как смысл, сообщение и символ». Пользуйтесь, пока хорошая погода
Forwarded from Москва. Детали
Продолжая серию постов об Академическом районе; эпизод №8 «Чайникландия».
В подвале жилой пятиэтажки на ул. Винокурова находится один из самых удивительных малоизвестных музеев Москвы — Музей чайников. Это частная коллекция владелицы «Чайникландии», она собирает ее с 1994 года; в четырех залах — около 1,5 тыс. экспонатов. От 19 века и супрематических экземпляров 1920-х до вустерского фарфора 1970-х и современных коллекционных изделий из кожи. Микроскопические, алюминиевые, с 7 носиками, со стразами; в виде головы королевы Британии, R2-D2 из «Звёздных войн», вертолета, тыквы и тд. При входе — чайная лавка: 250 сортов чая со всего света. На выходе — дарят сувенир.
Работает это маленькое чудо со среды по воскресенья (подробнее о расписании), посещение — по предварительной записи (но вчера пустили без нее); вход для взрослых — 790 рублей. Это дороже, чем, например в МАММ, но где еще увидишь, как выглядит чайник в виде Гарри Поттера.
Подписаться на «Москва. Детали».
В подвале жилой пятиэтажки на ул. Винокурова находится один из самых удивительных малоизвестных музеев Москвы — Музей чайников. Это частная коллекция владелицы «Чайникландии», она собирает ее с 1994 года; в четырех залах — около 1,5 тыс. экспонатов. От 19 века и супрематических экземпляров 1920-х до вустерского фарфора 1970-х и современных коллекционных изделий из кожи. Микроскопические, алюминиевые, с 7 носиками, со стразами; в виде головы королевы Британии, R2-D2 из «Звёздных войн», вертолета, тыквы и тд. При входе — чайная лавка: 250 сортов чая со всего света. На выходе — дарят сувенир.
Работает это маленькое чудо со среды по воскресенья (подробнее о расписании), посещение — по предварительной записи (но вчера пустили без нее); вход для взрослых — 790 рублей. Это дороже, чем, например в МАММ, но где еще увидишь, как выглядит чайник в виде Гарри Поттера.
Подписаться на «Москва. Детали».
Forwarded from Канал Кулича
В 1998 году в попытке примирить две нации начала выходить совместная израильско-палестинская версия «Улицы Сезам». Маппеты в ней жили на разных улицах, но ходили друг другу в гости, пытаясь наладить контакт. В таком формате шоу Rechov Sumsum/Shara'a Simsim просуществовало всего 4 года.
Прикладываю скетч, в котором в гости к палестинской кукле Ханин приходят израильтянка Дафи, и обе сходятся на любви к хумусу и фалафелю.
Прикладываю скетч, в котором в гости к палестинской кукле Ханин приходят израильтянка Дафи, и обе сходятся на любви к хумусу и фалафелю.
Легендарной истории про козочку и конец света между тем сегодня 13 лет, напоминает фейсбук. Пусть она будет и здесь, без дополнений и комментариев.
Два часа назад пересказал в нескольких твитах свой крымский сон о конце света, решил собрать эту историю здесь в одном статусе.
В ночь, кажется, на вторник мне приснилось, что случился, значит, конец света, и все оказались в каком-то подземном кабаке с живой музыкой. В общем, в аду. Я ищу сына, вижу танцующую тещу, говорю ей: Светлана Николаевна, конец света случился. Она: «Да, и я ужасно подавлена» — и дальше пляшет. Потом вижу сына, тот за большим столом, смеется и тянется за арбузом, и я аж заревел при мысли, что ему всего три года, а света-то, все, больше нет, расти некуда.
А самое главное, как случился-то конец света. Вместо «всадников Апокалипсиса» в моем сне была козочка майя. Как индеец майя, только козочка. Я не помню, с чего вдруг эта козочка появилась, но она быстро, что называется, вошла в доверие ко всем, все играли с ней и умилялись: мимими, козочка. А потом кто-то заметил, что в небе, когда козочке угрожала опасность (типа мячиком по рожкам на футболе может прилететь), разворачивалась черная дыра с молниями. И этот кто-то мне говорит: «Бля, это не простая козочка, а козочка майя, нам всем хана». Его успели, кажется, убить как самого догадливого. Я нахожу жену, говорю, что надо что-то делать и где наш сын, и вдруг слышу за стенами комнаты какой-то усиливающийся гул. И заходит эта козочка.
Козочка заходит, цокая копытцами, смотрит в глаза и, блея, по-человечьи говорит в резко наступившей тишине: «Прощайте, милые мои. Пик-пик». Причем козочка не пропикала, а именно что внятно сказала. И всё, после этого «пик-пик» биг бадабум, а дальше сразу тот кабак. Ужас, в общем.
Два самых страшных момента сна: козочка вдруг заговорила и мой сын смеется за столом. В обоих случаях ощущение «ничего не сделаешь».
Пик-пик.
Два часа назад пересказал в нескольких твитах свой крымский сон о конце света, решил собрать эту историю здесь в одном статусе.
В ночь, кажется, на вторник мне приснилось, что случился, значит, конец света, и все оказались в каком-то подземном кабаке с живой музыкой. В общем, в аду. Я ищу сына, вижу танцующую тещу, говорю ей: Светлана Николаевна, конец света случился. Она: «Да, и я ужасно подавлена» — и дальше пляшет. Потом вижу сына, тот за большим столом, смеется и тянется за арбузом, и я аж заревел при мысли, что ему всего три года, а света-то, все, больше нет, расти некуда.
А самое главное, как случился-то конец света. Вместо «всадников Апокалипсиса» в моем сне была козочка майя. Как индеец майя, только козочка. Я не помню, с чего вдруг эта козочка появилась, но она быстро, что называется, вошла в доверие ко всем, все играли с ней и умилялись: мимими, козочка. А потом кто-то заметил, что в небе, когда козочке угрожала опасность (типа мячиком по рожкам на футболе может прилететь), разворачивалась черная дыра с молниями. И этот кто-то мне говорит: «Бля, это не простая козочка, а козочка майя, нам всем хана». Его успели, кажется, убить как самого догадливого. Я нахожу жену, говорю, что надо что-то делать и где наш сын, и вдруг слышу за стенами комнаты какой-то усиливающийся гул. И заходит эта козочка.
Козочка заходит, цокая копытцами, смотрит в глаза и, блея, по-человечьи говорит в резко наступившей тишине: «Прощайте, милые мои. Пик-пик». Причем козочка не пропикала, а именно что внятно сказала. И всё, после этого «пик-пик» биг бадабум, а дальше сразу тот кабак. Ужас, в общем.
Два самых страшных момента сна: козочка вдруг заговорила и мой сын смеется за столом. В обоих случаях ощущение «ничего не сделаешь».
Пик-пик.
Студентка журфака МГУ Настя тяжело переживает первый год в Москве — одиночество, комплекс провинциалки, неумение дружить, попытки найти себя, созависимые отношения, тоска по оставшейся далеко семье, депрессия. Полный набор. Автор её еще и помещает в конкретные временные рамки — от «рокировки» осенью 2011 года до «Болотного дела» летом 2012-го. «Теперь я вижу, что в тот год все сошлось и происходило одновременно. Это был год начала и конца, пика и спада. Год отражал сам себя, а я отражалась в нем». Как роман о взрослении, токсичной дружбе и обретении себя, «Течения» Даши Благовой прекрасны, но исторический фон придаёт книжке дополнительный объём: так, митинг на Сахарова показан глазами героини, и это идеальный пример остранения. Даша родилась, училась и даже работала там же, где Настя, но настаивает, что их объединяет только «ощущение потерянности, которое она когда-то испытала сама в чужом городе и сумела ей передать». «Сумела» — скромно сказано: страницы им едва ли не пропитаны; большая литература, серьезно.
ашдщдщпштщаа
Студентка журфака МГУ Настя тяжело переживает первый год в Москве — одиночество, комплекс провинциалки, неумение дружить, попытки найти себя, созависимые отношения, тоска по оставшейся далеко семье, депрессия. Полный набор. Автор её еще и помещает в конкретные…
Люба схватила меня за руку и потянула вглубь. Она оказалась неожиданно сильной. Мы с Любой были как тупой нож, который вдавливается в твердый и колкий кусок шербета.
Белые шарики с надписью «Перевыборы» качались и толкались над обычными человеческими головами. Они были как воздушные головы-дубликаты, вынесенные за пределы тела и предназначенные для политических идей.
Мужчина со сцены прокричал слово «резолюция». Сцены было не видно, но я представляла, где она. Голос протолкнулся через микрофон, провода, колонки и потому повис над всем проспектом. Толпа добавила свои голоса, и все они слепились в ревущий ком.
Слева от себя я увидела пять женщин, их рты были заклеены белым бумажным скотчем. Они стояли неподвижно и смотрели гордо.
Освобождение политзаключенных.
Ком из голосов нарастает.
Аннулирование результатов выборов.
Шум делается таким огромным, что вот-вот взорвется. Я хочу остановиться и согнуться, но Люба продолжает тянуть. Иду за ней, сплющивая свое тело о другие тела.
И новые выборы в Госдуму!
Рев затапливает всех людей на проспекте. Я совсем не могу дышать и дергаю Любу, выплескивая все свои силы в руку.
Настюш, ты чего, — спрашивает Люба.
Постой, постой, пос… — говорю я.
Никогда не видел такой политики, — верещит дед неподалеку.
Человек со сцены говорит, что сейчас выступит тот, кто был освобожден накануне после пятнадцати суток ареста. Я медленно дышу носом, оглядываюсь, начинаю рассматривать людей вокруг. Вижу парня, одетого точь-в-точь как Гарри Поттер. В волшебной шляпе, мантии и круглых очках. Его рот тоже заклеен. Пытаюсь разгадать, зачем парень надел такой костюм.
Привет бандерлогам от сетевых хомячков, — кричит новый человек со сцены.
Люди вокруг смеются и тоже кричат. Люба стоит рядом и смотрит чуть наверх. Она серьезна. Я поднимаю голову, чтобы не видеть лиц.
Мы боялись, что будет эта гадкая фраза: пришли, покричали и разошлись, — говорит человек со сцены.
Я много раз видела его в соцсетях и пару раз смотрела видео с ним. Я представляю, как сейчас выглядит его лицо и в какую позу он встал.
А вы покричали и не разошлись, — орет человек со сцены.
Ему отвечают: да! Я все еще смотрю наверх, я вижу плакаты и флаги. Больше всего — портретов. На каждом из них написано что-то яростное или издевательское. Начинаю присматриваться. Вижу, что на ближайший ко мне портрет приклеили что-то полупрозрачное и трепещущее.
Не забудем, не простим, — выкрикивает человек со сцены.
Толпа гудит, ревет, хохочет.
Не забудем, не простим, — выкрикивает он еще раз.
Все люди, слева, справа, сзади, с белыми ленточками, белыми шариками, белыми плакатами, кричат то же самое. Они повторяют эту фразу. Я не понимаю ее. Не забудем, не простим. Мне никогда не было так тесно и страшно.
Я осознаю, что на ближайший ко мне портрет приклеен растянутый презерватив. Присматриваюсь к другим портретам и понимаю, что презерватив — настоящий, нарисованный или запакованный в словесный каламбур — есть почти на каждом.
Я не верю, не понимаю. Презервативы, растянутые, дрожащие из-за ветра, бросаются на меня, сгущаются. Я начинаю чувствовать такой сильный стыд, что он наваливается на страх. Они борются между собой. А я бегу, не оглядываясь на Любу.
Я не вспомню, как доехала домой. Но потом прочту эсэмэску, которую сама отправила Любе почти сразу после побега. «Стало плохо, прости. Ушла. До вечера».
После митинга я просплю два дня. Проснусь один раз, чтобы заверить Любу, что все хорошо. Еще один — чтобы попрощаться с ней перед ее отъездом. Три раза, чтобы поесть. Много раз попить. Столько же — в туалет.
Потом мне скажут, что в тот день было около ста тысяч человек. Я начну часто гуглить название проспекта и дату, чтобы посмотреть фотографии. Но через пару месяцев перестану, потому что навсегда запомню, как все выглядело. Спустя много лет те фотографии несколько раз помогут мне представить, сколько это — когда погибли тысяча, пять тысяч, десять тысяч человек. Я буду рисовать в голове ту толпу и придавать ей объем, чтобы она получилась как живая. И после этого мысленно обводить части. Одну сотую, одну двадцатую, одну десятую.
Белые шарики с надписью «Перевыборы» качались и толкались над обычными человеческими головами. Они были как воздушные головы-дубликаты, вынесенные за пределы тела и предназначенные для политических идей.
Мужчина со сцены прокричал слово «резолюция». Сцены было не видно, но я представляла, где она. Голос протолкнулся через микрофон, провода, колонки и потому повис над всем проспектом. Толпа добавила свои голоса, и все они слепились в ревущий ком.
Слева от себя я увидела пять женщин, их рты были заклеены белым бумажным скотчем. Они стояли неподвижно и смотрели гордо.
Освобождение политзаключенных.
Ком из голосов нарастает.
Аннулирование результатов выборов.
Шум делается таким огромным, что вот-вот взорвется. Я хочу остановиться и согнуться, но Люба продолжает тянуть. Иду за ней, сплющивая свое тело о другие тела.
И новые выборы в Госдуму!
Рев затапливает всех людей на проспекте. Я совсем не могу дышать и дергаю Любу, выплескивая все свои силы в руку.
Настюш, ты чего, — спрашивает Люба.
Постой, постой, пос… — говорю я.
Никогда не видел такой политики, — верещит дед неподалеку.
Человек со сцены говорит, что сейчас выступит тот, кто был освобожден накануне после пятнадцати суток ареста. Я медленно дышу носом, оглядываюсь, начинаю рассматривать людей вокруг. Вижу парня, одетого точь-в-точь как Гарри Поттер. В волшебной шляпе, мантии и круглых очках. Его рот тоже заклеен. Пытаюсь разгадать, зачем парень надел такой костюм.
Привет бандерлогам от сетевых хомячков, — кричит новый человек со сцены.
Люди вокруг смеются и тоже кричат. Люба стоит рядом и смотрит чуть наверх. Она серьезна. Я поднимаю голову, чтобы не видеть лиц.
Мы боялись, что будет эта гадкая фраза: пришли, покричали и разошлись, — говорит человек со сцены.
Я много раз видела его в соцсетях и пару раз смотрела видео с ним. Я представляю, как сейчас выглядит его лицо и в какую позу он встал.
А вы покричали и не разошлись, — орет человек со сцены.
Ему отвечают: да! Я все еще смотрю наверх, я вижу плакаты и флаги. Больше всего — портретов. На каждом из них написано что-то яростное или издевательское. Начинаю присматриваться. Вижу, что на ближайший ко мне портрет приклеили что-то полупрозрачное и трепещущее.
Не забудем, не простим, — выкрикивает человек со сцены.
Толпа гудит, ревет, хохочет.
Не забудем, не простим, — выкрикивает он еще раз.
Все люди, слева, справа, сзади, с белыми ленточками, белыми шариками, белыми плакатами, кричат то же самое. Они повторяют эту фразу. Я не понимаю ее. Не забудем, не простим. Мне никогда не было так тесно и страшно.
Я осознаю, что на ближайший ко мне портрет приклеен растянутый презерватив. Присматриваюсь к другим портретам и понимаю, что презерватив — настоящий, нарисованный или запакованный в словесный каламбур — есть почти на каждом.
Я не верю, не понимаю. Презервативы, растянутые, дрожащие из-за ветра, бросаются на меня, сгущаются. Я начинаю чувствовать такой сильный стыд, что он наваливается на страх. Они борются между собой. А я бегу, не оглядываясь на Любу.
Я не вспомню, как доехала домой. Но потом прочту эсэмэску, которую сама отправила Любе почти сразу после побега. «Стало плохо, прости. Ушла. До вечера».
После митинга я просплю два дня. Проснусь один раз, чтобы заверить Любу, что все хорошо. Еще один — чтобы попрощаться с ней перед ее отъездом. Три раза, чтобы поесть. Много раз попить. Столько же — в туалет.
Потом мне скажут, что в тот день было около ста тысяч человек. Я начну часто гуглить название проспекта и дату, чтобы посмотреть фотографии. Но через пару месяцев перестану, потому что навсегда запомню, как все выглядело. Спустя много лет те фотографии несколько раз помогут мне представить, сколько это — когда погибли тысяча, пять тысяч, десять тысяч человек. Я буду рисовать в голове ту толпу и придавать ей объем, чтобы она получилась как живая. И после этого мысленно обводить части. Одну сотую, одну двадцатую, одну десятую.
Москву и москвичей летом 2022 года уничтожил фиолетовый луч, ударивший не извне, а откуда-то из-под земли. Эпицентром, судя по всему, стал Битцевский лес — его фрагменты Луч, оставшийся на месте катастрофы гигантским столбом в небо, «копипастит» на зараженные территории. Площадь поражения становится с каждым годом всё больше. Фиолетовый свет Луча материализует чертей, леших, русалок, колобков и других фольклорных существ, но главное — вызывает галлюцинации: люди в чужих телах проживают по-новой трагические события российской истории, а та на них, увы, богата.
Постапокалипсис «Луч» Даниила Туровского — не только отличный жанровый роман, но и (как «Табия тридцать два», например) способ поговорить о травмах нации. Нет, мы не уникальны, и финал книги это подтверждает (самое слабое её место), но у государства свои отношения с прошлым и памятью.
Вовремя прочитал: «цензурные купюры» не помогли, Туровский пишет, что «ЭКСМО» изъяло весь тираж после очередного доноса. Потому что говорить о травмах в России запрещено.
Постапокалипсис «Луч» Даниила Туровского — не только отличный жанровый роман, но и (как «Табия тридцать два», например) способ поговорить о травмах нации. Нет, мы не уникальны, и финал книги это подтверждает (самое слабое её место), но у государства свои отношения с прошлым и памятью.
Вовремя прочитал: «цензурные купюры» не помогли, Туровский пишет, что «ЭКСМО» изъяло весь тираж после очередного доноса. Потому что говорить о травмах в России запрещено.
ашдщдщпштщаа
Москву и москвичей летом 2022 года уничтожил фиолетовый луч, ударивший не извне, а откуда-то из-под земли. Эпицентром, судя по всему, стал Битцевский лес — его фрагменты Луч, оставшийся на месте катастрофы гигантским столбом в небо, «копипастит» на зараженные…
Петербург оказался полностью захвачен Лучом. На дорогах стояли пробки из брошенных автомобилей. В них попадались скелетированные трупы, иногда в очень странных позах; одни были насажены на рукоять переключения скоростей; у других в районе груди торчали стекла, а руки застыли так, будто они сами нанесли себе эти удары. Дороги, многоквартирные дома, детские площадки, магазины, стадионы — все заросло высокими деревьями. Словно лес рос тут уже полвека, не меньше.
Эвакуации отсюда никакой не было. Несмотря на то что городское руководство не было моментально уничтожено, как в Москве, беженцы потом рассказывали, что чиновники просто сбежали. Никто из них не выступил с экстренным предупреждением, не говоря уже о координации работ по спасению. На второй день катастрофы, когда выяснилось, что Луч быстро распространяется, люди начали уезжать сами. Автобусов не хватало, поезда переполнились и не двигались, на трассах выстроились пробки, самолеты не вылетали из-за разрушения навигационных систем. Многие уезжать отказывались: «Куда нам ехать, нас там не ждут», «Чего только этот город не пережил, справимся».
Экспедиция Юрия Кучерова сначала прошла через торговый центр у кольцевой дороги. Исследователи не бывали в таких уже больше пяти лет (а ведь когда-то — почти в любые выходные: шопинг, фудкорт, кино, иногда каток). Освещение не работало, они включили фонари. Кучерову все вокруг — масштабом и тенями — напомнило Морию. Водя фонарем по вывескам, он вспомнил, что еще до Луча торговые центры в стране пришли в упадок: бренды, работавшие тут десятилетиями, ушли, помещения стояли пустыми или заменялись фейковыми альтернативами с нелепыми названиями.
Группа забрела в гипермаркет. В овощном и мясном отделах за эти годы уже исчез запах тухлятины. Исследователи прихватили чипсов, шоколадок и газировку. Несколько минут подурачились на фудкорте, играя в продавцов и покупателей. Попримеряли костюмы, рубашки, платья, часы, туфли, которые раньше казались люксовыми. В одной из кабинок они обнаружили два повешенных на джинсах скелета. Через минут тридцать экспедиция уже вышла с другой стороны здания и отправилась к Неве. Идти вдоль воды безопаснее.
Настя знала, что Кучеров прожил прожил всю жизнь в Петербурге, а до Луча работал в лучшем, по его словам, книжном магазине в мире — «Подписных изданиях». Он как-то описывал ей помещение, атмосферу, лестницу, кофейню, детали так, что ей сразу захотелось там оказаться. Удивительно, она так много раз бывала в городе, но туда не заходила.
В последние месяцы Лозова и Кучеров много общались об экспедициях и галлюцинациях, о книжках и кино. В долучевской жизни она была журналисткой, он работал в книжном, много общего. Ничего романтичного между ними не происходило, хотя Настя и чувствовала это забытое напряжение и замирание воздуха, когда они находились рядом. Читая его отчет, она радовалась, что друг смог оказаться в родном городе, дома, пусть и полностью захваченном и опасном.
Вот что было написано в отчете дальше:
Эвакуации отсюда никакой не было. Несмотря на то что городское руководство не было моментально уничтожено, как в Москве, беженцы потом рассказывали, что чиновники просто сбежали. Никто из них не выступил с экстренным предупреждением, не говоря уже о координации работ по спасению. На второй день катастрофы, когда выяснилось, что Луч быстро распространяется, люди начали уезжать сами. Автобусов не хватало, поезда переполнились и не двигались, на трассах выстроились пробки, самолеты не вылетали из-за разрушения навигационных систем. Многие уезжать отказывались: «Куда нам ехать, нас там не ждут», «Чего только этот город не пережил, справимся».
Экспедиция Юрия Кучерова сначала прошла через торговый центр у кольцевой дороги. Исследователи не бывали в таких уже больше пяти лет (а ведь когда-то — почти в любые выходные: шопинг, фудкорт, кино, иногда каток). Освещение не работало, они включили фонари. Кучерову все вокруг — масштабом и тенями — напомнило Морию. Водя фонарем по вывескам, он вспомнил, что еще до Луча торговые центры в стране пришли в упадок: бренды, работавшие тут десятилетиями, ушли, помещения стояли пустыми или заменялись фейковыми альтернативами с нелепыми названиями.
Группа забрела в гипермаркет. В овощном и мясном отделах за эти годы уже исчез запах тухлятины. Исследователи прихватили чипсов, шоколадок и газировку. Несколько минут подурачились на фудкорте, играя в продавцов и покупателей. Попримеряли костюмы, рубашки, платья, часы, туфли, которые раньше казались люксовыми. В одной из кабинок они обнаружили два повешенных на джинсах скелета. Через минут тридцать экспедиция уже вышла с другой стороны здания и отправилась к Неве. Идти вдоль воды безопаснее.
Настя знала, что Кучеров прожил прожил всю жизнь в Петербурге, а до Луча работал в лучшем, по его словам, книжном магазине в мире — «Подписных изданиях». Он как-то описывал ей помещение, атмосферу, лестницу, кофейню, детали так, что ей сразу захотелось там оказаться. Удивительно, она так много раз бывала в городе, но туда не заходила.
В последние месяцы Лозова и Кучеров много общались об экспедициях и галлюцинациях, о книжках и кино. В долучевской жизни она была журналисткой, он работал в книжном, много общего. Ничего романтичного между ними не происходило, хотя Настя и чувствовала это забытое напряжение и замирание воздуха, когда они находились рядом. Читая его отчет, она радовалась, что друг смог оказаться в родном городе, дома, пусть и полностью захваченном и опасном.
Вот что было написано в отчете дальше:
Вдоль Невы группа начала движение на север; меньше чем через час мы оказались на площади у Московского вокзала. Как и на других зараженных территориях, тут везде появился лес. Он пророс через поезда, рельсы, здание вокзала, палатки с пышками, через Невский проспект. Понимаю, что не имеет отношения к делу, но на асфальте и столбах по-прежнему висят объявления о секс-услугах. По Невскому мы прошли мимо моего бывшего места работы — удивительно, но все книги остались на месте, только запылились и пожелтели. Мы взяли по несколько книг (я — Дэна Симмонса). Когда я завис в зале с нонфикшен, Катя и остальные позвали меня в отдел с русской литературой. Они показали на следы: отпечатки и на полках, и на книге Мамлеева, будто ее кто-то брал и рассматривал. Я переспросил, может, это кто-то из наших, но все сказали, что не подходили к этому стеллажу. Мы коротко обговорили, что нужно держать наготове не только «Мухоморы», но и огнестрельное оружие. Я сказал, что сложно поверить, что спустя столько лет волн Луча мог кто-то выжить, но с очень небольшой вероятностью здесь могли остаться мародеры или беженцы. <…>