да и не было дождя никакого
хотя дождь обещали
лишь носилось над полем бесхозным слово
непонятной печали

и хотя дождя никакого не было
в поле пахло озоном
мы хотели укрыться спастись от неба
не повезло нам

слово сделалось воем, носилось над пашнями
флюгер лязгал
нас укрыло живое огромное невесомое тёплое страшное
как зверят зверь

шелестели комбайны, в земле прорастали озимые
шли к обрыву стада
с той поры мы встречая невыразимое
говорим: «как тогда»

Иван Козлов

«Повествование можно сжать до одной фразы: у пятидесятилетнего лирического героя умерли мать и отец, он приезжает в родительский дом и вспоминает. Ну и ясно, о чем вспоминает, если родителей больше нет, — но мне важно сказать, ка́к вспоминает, чем занимаясь попутно, что видя». Главный плюс «Поминок» Романа Сенчина — в том, что по синопсису (см. выше) и отрывкам можно понять о книге всё, равно как и о творческом методе автора. И не читать, если вдруг не хочется (всё же уже понятно) или если не нужно прочесть перед встречей с писателем (нельзя модерировать, не прочитав книгу). «Сейчас мы в такой исторической ситуации, что говорить нужно только от своего имени», — объясняет Сенчин. Дело хорошее, но тогда растет в цене и совместимость с автором. С теми, кто видит в «Поминках» «глубокий кризис сенчинского автофикшена», я согласиться не готов, но понять могу: книга не из лёгких. «Елтышевых», прописавшихся в списках лучших русских книг XXI века, я считаю мастридом. «Поминки» — для тех, кто любит (все) романы Романа.

Растекаюсь, как говорится, по древу. Много раз встречал мнение, что это плохо, особенно в литературе. Надо, мол, отделять важное от неважного или не очень важного, отжимать воду, выстраивать сюжет, создавать конструкцию, на которой сюжет будет держаться. Должна быть «сюжетная тяга», как сказал в одной из передач один недавно популярный литератор.

Я и сам раздражаюсь, когда встречаю вещи без конструкции, слишком водянистые. Раньше меньше раздражался, а теперь сильнее. «Мне не так много осталось, — иногда ворчу самому себе, — чтобы хлебать эту безвкусную воду страницами, бродить в лабиринтах авторского хаоса».

Может быть, это неправильно — «лабиринт авторского хаоса», — но это как бы прямая речь. Тем более прямая речь раздраженного человека — в раздражении не полезешь в словарь выяснять, можно ли сочетать «лабиринт» и «хаос». Лабиринт в состоянии хаоса не создать — это сложное сооружение. Хоть архитектурное, хоть какое… Но ощущение от многих современных книг именно такое — лабиринт авторского хаоса.

Ну и меня самого часто ругают (вернее, ругали, теперь относятся к моим новым вещам чаще всего равнодушно) за убогие сюжеты, за попытки сделать главным то, что и на фон-то особо не тянет.

Если бы кто-нибудь услышал этот мой внутренний монолог, к обычным претензиям наверняка бы прибавилась и такая: он и так часто повторялся, а здесь буквально на каждой странице.

Да, не только растекаюсь, но и повторяюсь, я уже говорил об этом, предупреждал, оправдывался. Сегодня я перебираю важное из истории нашей семьи. Не моей прошлой семьи, не моей нынешней, а нашей — где мама, отец, сестра и я. Этой семьи уже нет — наверное, опять неподходящее слово, но — она вымерла. Почти. Кроме меня. И надо, пока живы воспоминания, и я сам жив, перебрать, просеять прошлое.

Хотя, получается, перебираю всё подряд. Так выходит. Неизвестно, где и в чем оно, это важное, и наша семья ведь не существовала в замкнутом пространстве. Отсюда и это растекание…

Набормотав уже точно на сотню страниц, не меньше, чувствую, что всё, в общем-то, важно, даже тысячная или какая там по счету прополка. Потому что эта прополка другая (они все другие на самом-то деле, как и мытье посуды, как чистка зубов, запихивание белья в стиралку), эта прополка всё же особенная — символическая, что ли.

По сути, она почти бессмысленна — несколько ведер ягоды я могу набрать и так, на непрополотых грядах. То, что ягоды гниют в тени, — лишь повод полоть. Да и не факт, что сгниет много ягод за эти четырнадцать дней.

Но я сижу на корточках или стою кверху задницей (теперь это положение даже удобней, и я понимаю пожилых огородников), рву, деру траву.

Я получаю своеобразное удовольствие, какое доставляет пусть тяжелое, но знакомое занятие, которого долго был лишен, и в то же время все-таки мучаюсь. И физически, и… как это сказать без пошлой высокопарности?.. Да ладно — и душевно мучаюсь. Даже духовно.

Вместо этой почти бессмысленной прополки я мог бы почитать в прохладе избы, мог бы попытаться продолжить начатую повесть. Или подремать, чтобы попытаться писать вечером. Но я выполняю эту почти бессмысленную работу, наверное, для того, чтоб показать родителям — участок не брошен, за викторией, на которую они потратили столько сил, их сын ухаживает.

Впрочем, об этом я тоже уже здесь говорил. (С возрастом я становлюсь всё болтливее не только на бумаге, в компании за бутылочкой, но и вот так — наедине с собой. Как-то в мыслях, что ли, болтлив.)

Когда-то любил придумывать, сочинять, пусть и правдоподобное. Особенно увлекался, занимаясь монотонным делом, а теперь не сочиняю, не придумываю — теперь перебираю в голове, пересыпаю, как песок, и прошлое, и свои ощущения в данный момент. Вот и сейчас, вырывая траву, перебираю ощущения, какие испытываю при этом…

Хм, а в растекании мыслью по древу я не вижу ничего плохого. Теоретически. И лучшие образцы русской литературы как раз демонстрируют: это растекание делает произведение великим, охватывающим потрясающе много. Ну вот «Анна Каренина» — самый наглядный пример… <…>

Кто-то известный, вроде бы Пушкин, сказал: проза — это мысли и мысли. Я согласен.

Сегодня Сергей @tvoe_daleko Пастух отмечает свой 40й день рождения грустит и бодрится. А это Сережа Пастух играет в электричке, до того как стал знаменит, примерно 15 лет назад #расчехляемархивы. Я сохранил. Хотите фото с той поездки на Шушун?

Мне это видео напоминает финал какого-то фильма, не хватает только закадрового голососа, который бы рассказывал как их всех раскидала судьба