Замечательный Дмитрий Захаров не стал переиздавать свой первый роман, а переписал его, дополнив новыми сюжетными элементами и оттенками. «Репродуктор(ы)» уже даже начинаются иначе: мы видим ситуацию с большего количества ракурсов, чем в «Репродукторе», условные людоеды тоже получают право на точку зрения. Зачем? Не потому что всё не так однозначно, людоеды-то безусловные, просто и мир не чёрно-белый, и картинка объёмнее. Захаров из 2026 года и Захаров из 2015-го — тоже разные люди: «Репродуктор(ы)» написал состоявшийся писатель с узнаваемым почерком и умением изображать будущее так, что всем всё понятно, но при всём желании не докопаться. А стал ли сюжет в новом романе менее отчаянным и безнадёжным? Завершается же он тоже иначе. Нет, конечно, не стал, да и с чего бы, но первое слово в формуле «жизнь в безнадёге» теперь ощущается сильно важнее последнего. И это не «пофиг, живём как можем», это «живём, потому что надо жить». Захаров за 11 лет и три книги свою способность писать именно так довёл до совершенства.

Мысль о Борьке не шла из головы. На кой черт ему справка понадобилась? Герман вернулся в комнату и принялся потрошить шкаф: давно надо было собрать в одном месте документы брата, а теперь где они лежат — поди разберись. По ящикам были разбросаны инструкции по сборке мебели, поздравительные открытки от родственников (которые мама никогда не решалась выбросить, а теперь — в память о ней — не решается выбросить уже сам Герман), какие-то распечатки с маминой работы, договоры, фотоальбомы и коробки с вещами. Всё лежало вперемешку и без какого-то смысла.

Среди прочего Герман обнаружил свой значок часового Старосты, марки с военными дирижаблями и увеличительное стекло. Ни одного Борькиного документа не наблюдалось. Наконец, с нижней полки Герман вытащил бледно-голубую папку.

Он расшнуровал грязновато-бежевые тесемки. Сверху обнаружились шесть фотографий разного формата. На самой большой мама, Герман и Борька сидели под бутафорской пальмой: Герман — в богатырском шлеме и красном плаще, Борька — в перьях и с томагавком в руках. На двух других снимках совсем юная мама обнималась с какими-то своими подругами. Еще на одном фото — совершенно выцветшем — на берегу неспокойного моря стоял дед. Тоже молодой, лет не больше сорока. Рукой он показывал в сторону корабля под флагом неизвестного Герману государства: флаг был наполовину синий, наполовину белый или желтый, теперь уже не определить. Оставшиеся две фотографии были портретами Германа и Бориса — такими же, как на школьных виньетках, только побольше. Герман помнил, что его снимали после девятого класса, а Борьку, наверное, раньше, может, в седьмом.

Под фотографиями лежали завернутые в полиэтиленовый пакет коммунальные квитанции, квиточки, чеки и выписки со счетов; мама зачем-то старалась их сохранять.

Здесь же в отдельной прозрачной папке были собраны почетные грамоты и наградные листы деда. Когда-то Герман хотел их порвать и выбросить, но потом передумал: пусть останутся, может, кто-нибудь прочитает и ужаснется.

Дед Савва был архитектором-проектировщиком, начальником бюро. Того самого Бюро-17, которое разработало комплексы реадаптации. Вроде бы даже по собственной инициативной заявке.

Дед проектировал бараки и рабочие загоны, исправительные залы и кельи. А еще Бюро-17 предлагало подходящую мебель, пристяжные цепи, упряжь, повозки, строгие намордники. Это был большой, прямо-таки всеобъемлющий заказ.

…медвежьи ямы в нем, конечно, тоже были. Герман потом долго изучал чертежи в краеведческом — через отвращение, через ползавший по спине ужас. Он пытался представить, как всё это пришло деду в голову, и почему тот решил, что люди согласятся подобное делать. И почему дед в людях не ошибся. И как потом ему удавалось с аппетитом, очень вкусно есть.

Первые пару лет комплексы использовали только для медведей, но потом в реадаптацию стали включать и людей. Староста настоял — а дед не стал спорить, и взялся перекраивать свои чертежи, больше всего похожие на концепт-реквизит ада, под новые габариты.

Его дважды награждали за передовые разработки, в том числе — за «низкопольный гидрокомплекс Еканова», который звали потом «мокрой ямой». И еще — за усердие; за это дали целых четыре грамоты. А потом был еще орден «за заслуги».

Вспомнилась парадная фотография, которая когда-то стояла у матери на комоде: дед скромно улыбается в усы, а его за плечи обнимает пухлощекий крепыш в ярко-синем пиджаке — первый секретарь Старостата. Они в каком-то ангаре, где по стенам висят непонятные детали, кругом рабочий беспорядок... Не сразу заметишь — да и приметив, засомневаешься, — но справа от деда виднеется край медвежьей шкуры на стене.

Дед работал к западу от города; сейчас там ничего, кроме Трансформаторных полей, но раньше стояли огромные рыжие коробки заводов. Мать говорила, что дед хотел переехать еще дальше, на старые федеративные земли. Но туда так никто и не перебрался. А теперь и не помнят тот нацпроект.

В комнату заглянул Сергей, смерил скептическим взглядом разбросанные бумаги и сказал «мя». Без какого-то смысла. Скорее всего, поздоровался.

— Иди дрыхни, — посоветовал коту Герман, — рано еще.

Умудрились-таки не обосраться, зря боялись. Славная была охота!

Когда-то ты был спортиком.

Список книжек в этом канале, часть четвёртая. Пост закреплён и будет обновляться, ссылки на первые три в описании канала.

📽 «Будущее было сейчас» (Крис Нашавати)
🖼 «Бык» (Олег Кашин)
🥛 «Всклянь» (Коля Андреев)
🏡 «Гараж» (Оливия Эрлангер, Луис Ортега Говела)
🎩 «Главная русская книга» (Вячеслав Курицын)
👨🏿‍🦲 «Жизнь и фильмы Сэмюэла Л. Джексона, самого крутого человека в Голливуде» (Гэвин Эдвардс)
☕️ «Иосиф Бродский: годы в СССР» (Глеб Морев)
⛏️ «Истории о дерзких побегах» (Пол Даусвелл)
🧙‍♀️ «Каталог оккультных услуг» (Лесли Уолтон)
⚛️ «Когда мы перестали понимать мир» (Бенхамин Лабатут)
📚 «Концентрированное счастье» (Михаил Фаустов)
🍄 «Королева ядов» (Роберт Торогуд)
♣️ «Крестики и нолики» (Мэлори Блэкмен)
🌆 «Круги капрома» (Даниил Веретенников, Гавриил Малышев, Александр Семенов)
🎼 «Легенда о Карагай» (Михаил Калужский)
🏴‍☠️ «Наш бизнес — смерть» (Илья Барабанов, Денис Коротков)
📀 «Nobrow» (Джон Сибрук)
🎙 «Он увидел солнце» (Александр Горбачев)
🍿 «Ост-фронт» (Денис Горелов)
🏛 «Палаццо Мадамы» (Лев Данилкин)
🎱 «По ту сторону бесконечности» (Джоан Ф. Смит)
🍓 «Поминки» (Роман Сенчин)
🐻 «Репродуктор(ы)» (Дмитрий Захаров)
📱 «Сири с любовью» (Джудит Ньюман)
👰‍♂️ «Смертельная удача» (Ричард Осман)
🧟‍♀️ «100 ужасов Станислава Зельвенского»
🐩 «Убийства на выставке собак» (Питер Боланд)
🪗 «Уклады»
👽 «Уфологи в штатском» (Марк Пилкингтон)
📸 «Фотография как современное искусство» (Шарлотта Коттон)
🎥 «Царапины и глитчи» (Юрий Меден)

Две важные книжные новости, чтобы два раза не вставать. Во-первых, закрепил уже четвёртый пост (ссылки на первые три — в описании канала) со всеми ссылками на мои посты про книги, который будет обновляться по мере прочтения новых книжек, пользуйтесь на здоровье, я вот точно буду. Во-вторых, сегодня в Новосибирске начался фестиваль «Новая книга» с интересной программой (я в субботу буду модерировать встречу с Романом Сенчиным, приходите все), новым классным сайтом и нашей любимой ярмаркой «Книжный Зомбиленд», и это прекрасно. Официально стал первым покупателем и приду еще.

Я познакомился с Романом Сенчиным десять лет назад в Канске на литературном фестивале «Зазубрина», который Андрей Родионов и Катерина Троепольская делали в рамках Канского фестиваля. 27 августа сфотографировал вот Романа и Дмитрия Данилова на лавке перед Канским драмтеатром, где 28 августа была читка по рассказу Сенчина «День рождения». Участником «Зазубрины» в тот год был и поэт Амарсана Улзытуев, и он тоже прилетел на «Новую книгу», которая впервые, кстати, прошла в Новосибирске всё те же десять лет назад. Еще с одним книжным фестивалем, прошедшем у нас же в 2016 году, у Романа связана одна важная история, но о ней мы поговорим с ним в субботу.

Сколько лет уйдет, чтобы жители России и, в частности, сибиряки стали называть «Сибирь» «Эссэвн»? Я думаю, лет 30. Хотя за это время, скорее всего, трижды сменятся владельцы-менеджеры, эксперимент по переименованию будет прерван.

Экспертный прогноз Александра Филюрина в мае 2006 года ок.

да и не было дождя никакого
хотя дождь обещали
лишь носилось над полем бесхозным слово
непонятной печали

и хотя дождя никакого не было
в поле пахло озоном
мы хотели укрыться спастись от неба
не повезло нам

слово сделалось воем, носилось над пашнями
флюгер лязгал
нас укрыло живое огромное невесомое тёплое страшное
как зверят зверь

шелестели комбайны, в земле прорастали озимые
шли к обрыву стада
с той поры мы встречая невыразимое
говорим: «как тогда»

Иван Козлов

«Повествование можно сжать до одной фразы: у пятидесятилетнего лирического героя умерли мать и отец, он приезжает в родительский дом и вспоминает. Ну и ясно, о чем вспоминает, если родителей больше нет, — но мне важно сказать, ка́к вспоминает, чем занимаясь попутно, что видя». Главный плюс «Поминок» Романа Сенчина — в том, что по синопсису (см. выше) и отрывкам можно понять о книге всё, равно как и о творческом методе автора. И не читать, если вдруг не хочется (всё же уже понятно) или если не нужно прочесть перед встречей с писателем (нельзя модерировать, не прочитав книгу). «Сейчас мы в такой исторической ситуации, что говорить нужно только от своего имени», — объясняет Сенчин. Дело хорошее, но тогда растет в цене и совместимость с автором. С теми, кто видит в «Поминках» «глубокий кризис сенчинского автофикшена», я согласиться не готов, но понять могу: книга не из лёгких. «Елтышевых», прописавшихся в списках лучших русских книг XXI века, я считаю мастридом. «Поминки» — для тех, кто любит (все) романы Романа.

Растекаюсь, как говорится, по древу. Много раз встречал мнение, что это плохо, особенно в литературе. Надо, мол, отделять важное от неважного или не очень важного, отжимать воду, выстраивать сюжет, создавать конструкцию, на которой сюжет будет держаться. Должна быть «сюжетная тяга», как сказал в одной из передач один недавно популярный литератор.

Я и сам раздражаюсь, когда встречаю вещи без конструкции, слишком водянистые. Раньше меньше раздражался, а теперь сильнее. «Мне не так много осталось, — иногда ворчу самому себе, — чтобы хлебать эту безвкусную воду страницами, бродить в лабиринтах авторского хаоса».

Может быть, это неправильно — «лабиринт авторского хаоса», — но это как бы прямая речь. Тем более прямая речь раздраженного человека — в раздражении не полезешь в словарь выяснять, можно ли сочетать «лабиринт» и «хаос». Лабиринт в состоянии хаоса не создать — это сложное сооружение. Хоть архитектурное, хоть какое… Но ощущение от многих современных книг именно такое — лабиринт авторского хаоса.

Ну и меня самого часто ругают (вернее, ругали, теперь относятся к моим новым вещам чаще всего равнодушно) за убогие сюжеты, за попытки сделать главным то, что и на фон-то особо не тянет.

Если бы кто-нибудь услышал этот мой внутренний монолог, к обычным претензиям наверняка бы прибавилась и такая: он и так часто повторялся, а здесь буквально на каждой странице.

Да, не только растекаюсь, но и повторяюсь, я уже говорил об этом, предупреждал, оправдывался. Сегодня я перебираю важное из истории нашей семьи. Не моей прошлой семьи, не моей нынешней, а нашей — где мама, отец, сестра и я. Этой семьи уже нет — наверное, опять неподходящее слово, но — она вымерла. Почти. Кроме меня. И надо, пока живы воспоминания, и я сам жив, перебрать, просеять прошлое.

Хотя, получается, перебираю всё подряд. Так выходит. Неизвестно, где и в чем оно, это важное, и наша семья ведь не существовала в замкнутом пространстве. Отсюда и это растекание…

Набормотав уже точно на сотню страниц, не меньше, чувствую, что всё, в общем-то, важно, даже тысячная или какая там по счету прополка. Потому что эта прополка другая (они все другие на самом-то деле, как и мытье посуды, как чистка зубов, запихивание белья в стиралку), эта прополка всё же особенная — символическая, что ли.

По сути, она почти бессмысленна — несколько ведер ягоды я могу набрать и так, на непрополотых грядах. То, что ягоды гниют в тени, — лишь повод полоть. Да и не факт, что сгниет много ягод за эти четырнадцать дней.

Но я сижу на корточках или стою кверху задницей (теперь это положение даже удобней, и я понимаю пожилых огородников), рву, деру траву.

Я получаю своеобразное удовольствие, какое доставляет пусть тяжелое, но знакомое занятие, которого долго был лишен, и в то же время все-таки мучаюсь. И физически, и… как это сказать без пошлой высокопарности?.. Да ладно — и душевно мучаюсь. Даже духовно.

Вместо этой почти бессмысленной прополки я мог бы почитать в прохладе избы, мог бы попытаться продолжить начатую повесть. Или подремать, чтобы попытаться писать вечером. Но я выполняю эту почти бессмысленную работу, наверное, для того, чтоб показать родителям — участок не брошен, за викторией, на которую они потратили столько сил, их сын ухаживает.

Впрочем, об этом я тоже уже здесь говорил. (С возрастом я становлюсь всё болтливее не только на бумаге, в компании за бутылочкой, но и вот так — наедине с собой. Как-то в мыслях, что ли, болтлив.)

Когда-то любил придумывать, сочинять, пусть и правдоподобное. Особенно увлекался, занимаясь монотонным делом, а теперь не сочиняю, не придумываю — теперь перебираю в голове, пересыпаю, как песок, и прошлое, и свои ощущения в данный момент. Вот и сейчас, вырывая траву, перебираю ощущения, какие испытываю при этом…

Хм, а в растекании мыслью по древу я не вижу ничего плохого. Теоретически. И лучшие образцы русской литературы как раз демонстрируют: это растекание делает произведение великим, охватывающим потрясающе много. Ну вот «Анна Каренина» — самый наглядный пример… <…>

Кто-то известный, вроде бы Пушкин, сказал: проза — это мысли и мысли. Я согласен.

Сегодня Сергей @tvoe_daleko Пастух отмечает свой 40й день рождения грустит и бодрится. А это Сережа Пастух играет в электричке, до того как стал знаменит, примерно 15 лет назад #расчехляемархивы. Я сохранил. Хотите фото с той поездки на Шушун?

Мне это видео напоминает финал какого-то фильма, не хватает только закадрового голососа, который бы рассказывал как их всех раскидала судьба