Сидим на истории, проверочная снова —
Полкласса дружно дрожит, полкласса не готово.
А кто такой Робеспьер, наверно, спросят Ленку,
Но вот звонок прозвенел на переменку.

Оу-о-ия-иё, переменка!
Оу-о-ия-иё, переменка!

Лежит, контужен, физрук: по нему пробежались,
Чуть не остался без рук, чуть ноги не сломались.
От страха у охранников дрожат коленки —
Бежит табун учеников на переменку.

Оу-о-ия-иё, переменка!
Оу-о-ия-иё, переменка!

Жаль, перемена мала, в столовку не успели.
Сейчас урок переждём и резче полетели.
И снова учителя будут дрожать у стенки,
Ведь мы в столовку бежим, ведь это переменка!

По-моему, неплохо для 15-летнего.

Компании, которые войдут на эти территории сейчас, получат не просто ESG-галочку в отчёте, а лояльность, которую невозможно купить рекламой. В малом городе все знают всех, и если компания сделала что-то хорошее — это помнят годами. Это не альтруизм, это стратегия.

https://snob.ru/profile/418622/blog/3115053/

Развивать малые города через храм как центр территории, не духовный, но социальный: «Мы не занимаемся религиозной пропагандой, нас интересует приход как инфраструктура» — сомнительно, но окэй. «Бросить бы всё, уехать в <пропущено> и делать хорошо» — ты можешь сколько угодно так думать, но потом понимаешь, что за 42 года ты был (чтобы не два-три часа, не проездом, а как минимум с одной ночевкой) только в одном малом, до 50 тысяч жителей, городе — в Белокурихе, в 2014-м. И даже там, если бы пришлось жить подольше, уже через неделю заскучал бы, не надо себя обманывать.

Люблю такое: сегодня искал в запрещенной социальной сети пост с фотографией из города Заречный, но только что осознал благодаря другой запрещенной социальной сети, что был там в этот же день восемь лет назад.

Такие постройки можно найти во дворах многоквартирных домов по всей Осетии. Хадзары жители строят на собственные средства, это место встреч по разным поводам с обязательным застольем. По сути, повсеместное строительство хадзаров ознаменовало переход от сельского жизненного уклада к гибридным городским формам коллективности. Традиционный хадзар теряет свою значимость, но на фоне строительства современных ЖК с относительно однородной и молодой социальной средой культура хадзаров получает новый импульс.

К слову о том, зачем нам галереи, музеи и выставки: из заметки про «Хадзар мечты» в «ГЭС-2» узнал о таком явлении, как хадзар, и рад новому знанию, очень интересно.

Словенский сценарист, куратор и исследователь кино Юрий Меден, работающий в Австрийском музее кино в Вене, изложил свой взгляд на профессию в книге «Царапины и глитчи». Это рассуждения о том, как воспроизводят, воспринимают и сохраняют для истории фильмы в эпоху стримингов. Кинотеатры с самого начала были утилитарным экономическим изобретением — показывать многим выгоднее, чем одному. Платформы просто стали капиталистическим инструментом следующего левела. Возможность демонстрировать и смотреть кино «как положено», с проектором и пленкой — привилегии западной культуры, «которые, скорее всего, так никогда и не распространятся на весь мир». Не воротите нос из-за неэтичности пиратства: если бы не было файлообменников, как режиссеры в Индии, Иране и ЮАР обучались бы своему мастерству? Оцифровка делает кино доступнее и продлевает ему жизнь, но ведь гигабайты тоже не просуществуют вечно, и что потом, забвение? Меден рассуждает здраво, красиво и без снобства, его гипотезы, выводы и примеры оценят не только синефилы.

Где-то в конце 1970-х Даворин Марк — в то время ведущий югославский режиссер-панк, который всегда доводил идею о киноэксперименте до крайней буквальности и радикальности, — решил и идею создания фильма без камеры, то есть используя только пленку, довести до некоторой предельной величины.

Марк создал фильм не просто без камеры, а даже не используя собственных рук. Ugrizni me. Že enkrat («Укуси меня. Еще раз») — результат марковского кусания и пожевывания катушки экспонированной и проявленной пленки Super 8.

Его острые зубы оставляли сложные узоры отметин, а заполнявшая царапины слюна немедленно начинала ферментировать эмульсию по краям этих царапин. Марк до сих пор отчетливо помнит опыт создания Ugrizni me из-за необычного вкуса эмульсии. Он описывает его как «липкий», «едкий» и не уходящий по несколько дней, даже несмотря на тщательную чистку зубов — и по многу раз. Описывает Марк и проблемы с маленькими вязкими кусочками эмульсии: они застревали между зубами, избавиться от них никак не получалось.

Когда пленку зарядили в проектор — а эта уникальная копия, к счастью, все еще абсолютно годна к проекции, — экспериментальные жертвы Марка обернулись прекрасной анимированной абстракцией. Но на деле они представляли собой куда больше. Сорок лет назад зубы Марка не просто «прошлись» по эмульсии пленки Super 8, а глубоко воздействовали на основу последней, создавая глубокие царапины, вмятины и даже случайные отверстия, которые превращали якобы плоскую пленку в трехмерный объект.

Важное концептуальное новшество и вместе с тем необычайно красивый абстрактный фильм, Ugrizni me — это изгубленный объект, который при этом не настолько изгублен, чтобы его нельзя было заряжать в кинопроектор. Однако же копирование или цифровое сканирование фильма представляют слишком уж большой риск уплощения пленки и, таким образом, уничтожения одной из ее фундаментальных характеристик. К тому же копирование или цифровое сканирование приведут не только к отличной фильмокопии или цифровому факсимиле, но и к совершенно иному визуальному опыту. Все потому, что трехмерная природа объекта — и, следовательно, невозможность достичь устойчивого фокуса во время проекции — всегда была важным визуальным элементом в анимированной абстракции.

Есть что-то неизбывно поэтичное — и неизбывно связанное с эфемерной природой аналогового кино — в том, что Ugrizni me можно сохранить лишь двумя путями. Либо воссоздать оригинальный марковский акт жевания, сохранив тем самым суть художественного замысла, но поступившись невозможным принципом подобия; либо сохранить фильм в качестве анекдота.

Марк не чужд изобретению фильмов, которые невозможно сохранить традиционным способом. В 2012/13 году он получил в распоряжение фрагменты 35-миллиметрового контрольного позитива, который был отброшен за ненадобностью в процессе реставрации марковского magnum opus «Paura in citta’ (1181 dni pozneje ali vonj po podganah)» («Страх в городе (1181 день спустя, или Запах крыс)»).

Марк разрезал 35-миллиметровую копию по вертикали таким образом, чтобы получилась 120-метровая неперфорированная полоска той же ширины, что и 8-миллиметровая пленка. Он назвал свое творение Perf Form Me. Идея была в том, чтобы медленно провернуть полоску через прочный и не сильно ценный проектор для 8-миллиметровой пленки, который бы постепенно проделал в ней «перфорационные отверстия» и в итоге ее уничтожил, — рискуя тем, чтобы самому прийти в негодность.

Самоубийственный перформанс Perf Form Me состоялся в марте 2015-го в аудитории Рочестерского университета по приглашению местного коллектива On Film. Гордону Нельсону, режиссеру шотландского происхождения, куратору и архивисту, хватило азарта, чтобы выступить в качестве киномеханика и рискнуть собственным кинопроектором для 8-миллиметровой пленки.

Perf Form Me тащился через проектор куда медленнее, чем ожидалось, плавясь по пути под жаром лампы проектора и создавая на большом экране поэтические образы разрушения, крайне отличные от «стандартных» изображений плавящейся пленки. Незабываемые впечатления для тех трех дюжин человек, которые посетили эти «похороны».

Интервью в текстовом формате я могу читать с экрана телефона всегда и везде, а для видеоинтервью нужны ноутбук и время. На выходных наконец-то посмотрел разговоры Олеси Герасименко с Катериной Гордеевой на её канале «Скажи Гордеевой» и Игоря Шулинского с Андреем Вульфом в его подкасте «Святые 90-е» — и предсказуемо получил огромный кайф от обеих бесед, потому что люблю и уважаю обоих героев. А интервью Ксении Собчак с Антоном Красовским не смотрел и не хочу, фрагментов хватило.

Что иранцы чего-то сильно боятся, мне не показалось. Конечно, глобальные выводы трудно делать, могу только мелкие какие-то примеры привести. Мы в Реште гуляли, и полицейские на улице попросили Элли покрыть голову. Она сказала: «Ага, окей», надела шарф, а через минуту, только мы ушли, тут же сняла его. И всё. Ощущения «полицейского государства» не было. Но я в каком-то, возможно, своём пузыре был и чувствовал в нём себя комфортно. Возможно, я просто непуганый. Не довелось.

https://otello.ru/nomer/dve-nedeli-v-dovoennom-irane

Пообщался с путешественником и документалистом Василием Кондрашовым для журнала «Номер» про довоенный Иран. Так классно трясти стариной, спасибо главреду Захаровой, что даёт мне такую возможность.

«Боже, наконец-то! Мы столько ждали, чтобы эти придурки перестали играть какую-то муть, ещё и на каждом альбоме разную. А здесь биты! Остепенились. Добро пожаловать, “Мегаполис”! Будьте такими всегда». Появилась целая фракция «зеролайнистов», которая ненавидит «Мегаполис». Какое-то время мы не могли понять, кому нам теперь строить глазки.

https://snob.ru/music/brillianty-iz-glaz-lider-megapolisa-oleg-nesterov-o-proekte-zerolines-i-albome-groza-v-derevne/

Егор Спесивцев и Олег Нестеров продолжают обсуждать альбомы ансамбля «Мегаполис»: у «Грозы в деревне» (1996) и «Zerolines» (2016) юбилеи — люблю юбилеи.

Сегодня дяденьке семьдесят. Пора бы уже посмотреть «Рассекая волны»: я почти все видел после «Танцующей», а до неё ничего.