Новый эпизод скучного сериала о том, как работает мой мозг.

Прочитал в эссе Бориса Кутенкова о Певице, которой «посвящён мой автобиографический верлибр “Слонёнок”». Нашел «Слонёнка», имени певицы тоже нет, но есть подсказки. Challenge accepted!

сидя высоко на чужих мужских плечах
в партере «Олимпийского»
ты метко швырял на сцену
плюшевого розового слонёнка
с любовным наивным письмом, спрятанным внутри
слонёнок приземлился у её ног
она подняла, показала большой палец в толпу
(тебя, вероятно, не видя, но тебе казалось, что видя)
и твоё перекошенное от счастья лицо
(ставшее потом насмешкой на всю школу)
показали по СТС

Гуглю дальше, не сдаюсь, нахожу пассаж про «моё обезумленное фанатеющее 14-летнее лицо на записи концерта “Стопудовый хит” 2003 года по СТС». Запись есть на ютубе, но там несколько певиц. В эссе есть дата другого концерта, а что 12 октября день рождения у певицы Жасмин, вычислить уже легко.

Нахожу «перекошенное от счастья лицо», сижу довольный и не знаю, нафига я это всё искал.

Короткая серия, минут на пять.

Читатели моего канала заметили, что он ведет себя с начала весны как «канал про МХК»: выставки да музеи, мимикрия под культурного, ой ну куда деваться. Я не нарочно, просто совпало, нынешней весной правда часто об этом думаю. Что я считаю произведением искусства, а чего искренне не понимаю (и не отрицаю, что дело, может быть, во мне)? Понял тут, что я задаю себе, вступая в диалог с произведением искусства и прислушиваясь к нам с ним, четыре вопроса.

Как это выглядит. Если не просто красиво, а необъяснимо красиво, у меня моментальный мэтч, и все равно, что утверждают критики.
Кто это сделал. Неймдроппинг не решающий фактор, но к творению известного художника я, конечно, присматриваюсь внимательнее.
Как это сделано. Если я понимаю, как устроена работа и что именно автор сделал, это — и структура, и техника — вызывает уважение.
Что это говорит. С контемпорари особенно важно (я кайфую, когда месседж считывается и вызывает восторг), но вообще этот вопрос к любому произведению относится — что вот оно говорит лично мне.

Вдогонку смешная и поучительная история про совриск.

На фестивале АРТВИК подслушал, как девушка в Fab8 рассказывала участникам экскурсии, что вот эту картину её авторка назвала «Сидя на красном столе», смотрите, вот подпись. Как вам кажется, почему такое название, мы же видим, что героиня сидит на стуле. Участники экскурсии вежливо молчали. Она, может быть, смотрит на кого-то на столе, кого нам не видно, или мы с вами будто находимся на каком-то «столе», когда смотрим на неё, ну же, какие ваши версии. Участники экскурсии молчали. Ну хорошо, не буду вас мучить, у нас самих были очень разные версии, но вчера мы спросили у художницы Маргариты Моревой напрямую, почему же её картина так называется, и она нам ответила, что это просто опечатка. Участники экскурсии выдохнули и радостно посмеялись.

Если бы девушка сама не сказала, что, видя современное искусство, мы додумываем за автора Тайный Смысл, даже если его там нет, это была бы просто смешная история, а не смешная и поучительная. Но, слава богам, она это сказала.

Последние две недели делаю много интервью с интересными людьми (в основном в социологических целях, но некоторые всё-таки можно будет прочитать), однако успеваю немного читать чужие интервью с людьми, не менее интересными.

Демьян Кудрявцев про интернет:

Нам как-то позвонили из патриархии с просьбой сделать сайт РПЦ. Мы говорим: «Хорошо, а что вы хотите?» — «Мы ничего про это не понимаем, сделайте, как вы считаете нужным». — «Подождите, а почему вы вообще нам звоните?» — «А мы посмотрели, у вас такие православные имена: Демьян, Емельян, Георгий, Артемий. Поэтому решили, что надо вам заказать».

Сергей Кузнецов про свою работу:

Любой архитектор задним числом скажет, что можно было сделать качественнее, точнее. Назвать что-то непоправимой ошибкой? Опускаю ли я глаза, проходя мимо чего-то? Нет. Что получилось, будет понятно с течением времени. Моя пророческая версия: эта эпоха войдет в историю Москвы как знаковая.

Елизавета Лихачева про Кузнецова:

Должность, если вы помните, называется не «главный чиновник от архитектуры», а главный архитектор. Человек должен быть практикующим архитектором, должен построить что-то хотя бы раз в жизни. Такие люди есть. Просто на их профессионализм больше не находится запроса. Любой профессионал рано или поздно сталкивается с тем, что надо противостоять руководству, потому что он профессионал и понимает, как правильно. А кому и зачем сейчас нужны те, кто может противостоять? Лучше взять того, кто от тебя полностью зависит.

Особенно досадно, что не удалось найти никакой информации о Доме журналиста, несмотря на огромное количество потраченного на поиски времени. Дом находится на улице Пушкина, в самом центре Еревана, складчатый шатер над заглубленным в землю конференц-залом, где теперь Hard Rock Cafe, неизбежно привлекает внимание, но почему-то никто не может достоверно назвать даже имени автора.

https://archi.ru/world/102082/balans-mezhdu-kratkoi-formoi-i-nasyschennostyu-konteksta

Книга про Ереван у меня есть уже три месяца, а я её еще ни разу не открывал.

Сидим на истории, проверочная снова —
Полкласса дружно дрожит, полкласса не готово.
А кто такой Робеспьер, наверно, спросят Ленку,
Но вот звонок прозвенел на переменку.

Оу-о-ия-иё, переменка!
Оу-о-ия-иё, переменка!

Лежит, контужен, физрук: по нему пробежались,
Чуть не остался без рук, чуть ноги не сломались.
От страха у охранников дрожат коленки —
Бежит табун учеников на переменку.

Оу-о-ия-иё, переменка!
Оу-о-ия-иё, переменка!

Жаль, перемена мала, в столовку не успели.
Сейчас урок переждём и резче полетели.
И снова учителя будут дрожать у стенки,
Ведь мы в столовку бежим, ведь это переменка!

По-моему, неплохо для 15-летнего.

Компании, которые войдут на эти территории сейчас, получат не просто ESG-галочку в отчёте, а лояльность, которую невозможно купить рекламой. В малом городе все знают всех, и если компания сделала что-то хорошее — это помнят годами. Это не альтруизм, это стратегия.

https://snob.ru/profile/418622/blog/3115053/

Развивать малые города через храм как центр территории, не духовный, но социальный: «Мы не занимаемся религиозной пропагандой, нас интересует приход как инфраструктура» — сомнительно, но окэй. «Бросить бы всё, уехать в <пропущено> и делать хорошо» — ты можешь сколько угодно так думать, но потом понимаешь, что за 42 года ты был (чтобы не два-три часа, не проездом, а как минимум с одной ночевкой) только в одном малом, до 50 тысяч жителей, городе — в Белокурихе, в 2014-м. И даже там, если бы пришлось жить подольше, уже через неделю заскучал бы, не надо себя обманывать.

Люблю такое: сегодня искал в запрещенной социальной сети пост с фотографией из города Заречный, но только что осознал благодаря другой запрещенной социальной сети, что был там в этот же день восемь лет назад.

Такие постройки можно найти во дворах многоквартирных домов по всей Осетии. Хадзары жители строят на собственные средства, это место встреч по разным поводам с обязательным застольем. По сути, повсеместное строительство хадзаров ознаменовало переход от сельского жизненного уклада к гибридным городским формам коллективности. Традиционный хадзар теряет свою значимость, но на фоне строительства современных ЖК с относительно однородной и молодой социальной средой культура хадзаров получает новый импульс.

К слову о том, зачем нам галереи, музеи и выставки: из заметки про «Хадзар мечты» в «ГЭС-2» узнал о таком явлении, как хадзар, и рад новому знанию, очень интересно.

Словенский сценарист, куратор и исследователь кино Юрий Меден, работающий в Австрийском музее кино в Вене, изложил свой взгляд на профессию в книге «Царапины и глитчи». Это рассуждения о том, как воспроизводят, воспринимают и сохраняют для истории фильмы в эпоху стримингов. Кинотеатры с самого начала были утилитарным экономическим изобретением — показывать многим выгоднее, чем одному. Платформы просто стали капиталистическим инструментом следующего левела. Возможность демонстрировать и смотреть кино «как положено», с проектором и пленкой — привилегии западной культуры, «которые, скорее всего, так никогда и не распространятся на весь мир». Не воротите нос из-за неэтичности пиратства: если бы не было файлообменников, как режиссеры в Индии, Иране и ЮАР обучались бы своему мастерству? Оцифровка делает кино доступнее и продлевает ему жизнь, но ведь гигабайты тоже не просуществуют вечно, и что потом, забвение? Меден рассуждает здраво, красиво и без снобства, его гипотезы, выводы и примеры оценят не только синефилы.

Где-то в конце 1970-х Даворин Марк — в то время ведущий югославский режиссер-панк, который всегда доводил идею о киноэксперименте до крайней буквальности и радикальности, — решил и идею создания фильма без камеры, то есть используя только пленку, довести до некоторой предельной величины.

Марк создал фильм не просто без камеры, а даже не используя собственных рук. Ugrizni me. Že enkrat («Укуси меня. Еще раз») — результат марковского кусания и пожевывания катушки экспонированной и проявленной пленки Super 8.

Его острые зубы оставляли сложные узоры отметин, а заполнявшая царапины слюна немедленно начинала ферментировать эмульсию по краям этих царапин. Марк до сих пор отчетливо помнит опыт создания Ugrizni me из-за необычного вкуса эмульсии. Он описывает его как «липкий», «едкий» и не уходящий по несколько дней, даже несмотря на тщательную чистку зубов — и по многу раз. Описывает Марк и проблемы с маленькими вязкими кусочками эмульсии: они застревали между зубами, избавиться от них никак не получалось.

Когда пленку зарядили в проектор — а эта уникальная копия, к счастью, все еще абсолютно годна к проекции, — экспериментальные жертвы Марка обернулись прекрасной анимированной абстракцией. Но на деле они представляли собой куда больше. Сорок лет назад зубы Марка не просто «прошлись» по эмульсии пленки Super 8, а глубоко воздействовали на основу последней, создавая глубокие царапины, вмятины и даже случайные отверстия, которые превращали якобы плоскую пленку в трехмерный объект.

Важное концептуальное новшество и вместе с тем необычайно красивый абстрактный фильм, Ugrizni me — это изгубленный объект, который при этом не настолько изгублен, чтобы его нельзя было заряжать в кинопроектор. Однако же копирование или цифровое сканирование фильма представляют слишком уж большой риск уплощения пленки и, таким образом, уничтожения одной из ее фундаментальных характеристик. К тому же копирование или цифровое сканирование приведут не только к отличной фильмокопии или цифровому факсимиле, но и к совершенно иному визуальному опыту. Все потому, что трехмерная природа объекта — и, следовательно, невозможность достичь устойчивого фокуса во время проекции — всегда была важным визуальным элементом в анимированной абстракции.

Есть что-то неизбывно поэтичное — и неизбывно связанное с эфемерной природой аналогового кино — в том, что Ugrizni me можно сохранить лишь двумя путями. Либо воссоздать оригинальный марковский акт жевания, сохранив тем самым суть художественного замысла, но поступившись невозможным принципом подобия; либо сохранить фильм в качестве анекдота.

Марк не чужд изобретению фильмов, которые невозможно сохранить традиционным способом. В 2012/13 году он получил в распоряжение фрагменты 35-миллиметрового контрольного позитива, который был отброшен за ненадобностью в процессе реставрации марковского magnum opus «Paura in citta’ (1181 dni pozneje ali vonj po podganah)» («Страх в городе (1181 день спустя, или Запах крыс)»).

Марк разрезал 35-миллиметровую копию по вертикали таким образом, чтобы получилась 120-метровая неперфорированная полоска той же ширины, что и 8-миллиметровая пленка. Он назвал свое творение Perf Form Me. Идея была в том, чтобы медленно провернуть полоску через прочный и не сильно ценный проектор для 8-миллиметровой пленки, который бы постепенно проделал в ней «перфорационные отверстия» и в итоге ее уничтожил, — рискуя тем, чтобы самому прийти в негодность.

Самоубийственный перформанс Perf Form Me состоялся в марте 2015-го в аудитории Рочестерского университета по приглашению местного коллектива On Film. Гордону Нельсону, режиссеру шотландского происхождения, куратору и архивисту, хватило азарта, чтобы выступить в качестве киномеханика и рискнуть собственным кинопроектором для 8-миллиметровой пленки.

Perf Form Me тащился через проектор куда медленнее, чем ожидалось, плавясь по пути под жаром лампы проектора и создавая на большом экране поэтические образы разрушения, крайне отличные от «стандартных» изображений плавящейся пленки. Незабываемые впечатления для тех трех дюжин человек, которые посетили эти «похороны».