Меладзе выпустил сингл «Вера», перепев последнюю песню со своего «Последнего романтика» (её на «Фабрике звёзд-7» круто спела Настя Приходько), потому что альбому в этом году 30 лет. Если перезапишет все 10 треков, будет хороший ход, конечно.

Волшебные фотографии в этой серии.

Юра, прости, мы всё.

За то, что авторы телеграм-канала «Клизма романтизма» придумали и продвигают слово «капром», им спасибо и респект, термин правда классный. Про капиталистический романтизм наверняка будет много книг в будущем, «Круги капрома» как первая из них просто не могла избежать моря претензий. (Хотя от перебарщивания с каламбурами в духе фасадизма, изгибиционизма и капрометирования «постепенно начинает хотеться убивать», прав коллега Козлов.) По-моему, нужно и важно, чтобы про постсоветскую и современную архитектуру могли писать как про явление, причем не спустя много лет, когда она станет историей, а именно сегодня, когда её можно изучать и анализировать в моменте. В том, что объекты для изучения не всегда интересны и в вечности не останутся (не все, по крайней мере), исследователи не виноваты, не переносите на них нелюбовь к капрому. Архитектор Даниил Веретенников, урбанист Гавриил Малышев и искусствовед Александр Семенов заслуживают одобрения хотя бы за попытки найти новый язык для такой работы. Какими бы те ни были.

В 1990-е советские города вошли, как полагается — строем. Массовое типовое домостроение сделало неотличимыми районы черноморских курортов и тихоокеанских портов, заменив магалы, концы и околотки первыми улицами Строителей. Командно-административная политическая система советского государства проецировалась на все уровни управления. Подобно тому, как столичными чиновниками Госплана определялась норма отгрузки зерна на мельницу в какой-нибудь крохотной деревеньке, архитектурный облик городов по всему Союзу определялся в стенах нескольких проектных институтов, зачастую даже без выезда на место проектирования. В условиях такой тотальной централизации и типизации региональные архитектурные школы практически исчезли, и редкие отличия между строениями в разных уголках страны сводились к национальному орнаменту на панелях пятиэтажек.

И тут случилось непоправимое: советская политическая вертикаль рухнула, а вместе с ней и архитектурная. Парад суверенитетов, федерализация разомкнули оковы более не связанных одной целью городов страны, и вместе с вновь обретенной свободой частной архитектурной практики вернули теперь уже российские города на путь архитектурного многообразия. Права на индивидуальность и уникальность, которые обрел гражданин с началом становления рыночной демократии, были переданы городам и регионам. Или, если выразиться точнее, города и регионы сами вязли себе столько архитектурного суверенитета, сколько смогли, и сразу же начали им пользоваться.

Национальный вопрос в СССР — большая тема, которой нельзя не коснуться, рассказывая об отражении национального в архитектуре капрома. До конца 1930-х (в отдельных частях страны до 1950-х) действовала политика коренизации, утверждавшая политическую субъектность национальных республик и регионов СССР в противовес политике русификации Российской империи. Региональным языкам создавались письменные алфавиты, строились школы, создавались местные территориальные автономии. И, конечно, предпринимались попытки изобретения национальной архитектуры: с одной стороны, инструментами «стилизаторства» (использование, например, народных орнаментов), с другой — путем формообразования новой архитектуры с опорой на социально-бытовые привычки региона, его климатические особенности, местные материалы.

Одним из редких сохранившихся примеров «коренной» архитектуры является жилой Дом специалистов в Абакане (1940), в котором сталинская неоклассика приправлена традиционными хакасскими мотивами — шатровыми завершениями эркеров и орнаментом. Но проект коренизации был свернут Сталиным из-за противоречия его политике партийной консолидации.

Хрущев, развернувший в стране массовую модернистскую застройку, окончательно стер национальный вопрос из архитектуры: типизация, функциональность и быстровозводимость хрущевок не оставили в них места идентичности. Редкая мозаика в кирпиче или на панелях, оставленная на бездушном торце интернациональной коробки, напоминала, где все-таки находится здание. Национальная архитектура возвращается на кавказские и азиатские окраины СССР с приходом Брежнева, уже в качестве ориенталистского жеста, призванного продемонстрировать успехи советской модернизации Востока. Наиболее значимые парадные постройки в южных городах строились по нетиповым проектам, с переосмыслением местных архитектурных традиций, но непременно московскими или ленинградскими архитекторами. Местным было практически невозможно пробиться через вертикальную иерархию советских проектных институтов. Пока не пришел капром.

Помимо любви заказчика к народному, нельзя списывать со счетов и ренессанс национальных чувств у архитекторов. В этом смысле капром напоминает эпоху романтизма XVIII—XIX веков. Просветительской идее прогресса и стремлению отбросить все «темное, устаревшее и отжившее» романтисты противопоставляли интерес к фольклору, истории и корням. Модернистской же идее эффективности, рациональности и функционализма капромантисты противопоставили интерес к национальному мифу, истории места. Контекстуальность вместо интернациональности — постмодернистская догма, поддержанная архитекторами капрома в регионах.

Шесть лет назад 14 апреля решил писать каждый день в этот канал, созданный вообще-то 24 февраля 10 лет назад. Работаем для вас, не переключайтесь, как говорится.

Звёздному юноше сегодня ПОЛТОС, общался с ним 20 лет назад.

Если образ Леннона когда-то противопоставлялся образу Черчилля, а французские студенты, слушающие Дилана, протестовали против де Голля, то к 80-м складывается понимание того, что протесты 60-х были обязаны своей возможностью Черчиллю и де Голлю. «Виктория» Черчилля сливалась с peace sign Леннона в единый жест конца истории.

https://syg.ma/@g-r/padla-bear-outfit-kak-zerkalo-russkogo-liberalizma

Вот тоже классное видео, и не сразу понятно, что это нейросеть.

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПОЁТ


сегодня исполняется 77 лет Алле Пугачёвой — важнейшей женщине, которая всю жизнь пела для человека и в защиту человека и его переживаний. она показала нам, что можно быть сильными и чувственными/чувствительными одновременно, можно не бояться слёз и верить в добро и свет без ненужной глупой патетики.

вот некоторое количество текстов и аудиовизуальное подношение от друзей-музыкантов (PELEVINA, Арртт, Аня Ерофеева)


ТЕКСТЫ
Ольга Балла. Огонь и воздух

Пётр Кочетков. Ночная сказочная свадьба

Вадим Лапшин. Алла Пугачёва: мотив духовых

Дана Курская. Две звезды. Две светлых повести

Стас Мокин. «Пианистка» Михаэля Ханеке и «Не улетай» Аллы Пугачевой: сравнительный анализ

Николай Герасимов. Алла Пугачёва как воплощение гностической Софии

Елизавета Сергеева. Музыка рай: исследование темы творца и творчества в сравнительном анализе произведений Хаски и Аллы Пугачёвой

Илья Похлебалов. Женщина, которая поэт

Герман Лукомников. Этот мир придуман лишь мной

Стас Мокин. Женщина, которая физик

Яков Казанцев. Era già tutto previsto

Олеся Мамоник. Что-то вроде судьбы

Маша Ежова. О песнях и местах

Борис Кутенков. Три этапа моей любви к Алле Пугачёвой

МУЗЫКА
Подношение Алле Пугачёвой

ㅤ
обложка: даша плешкова

Опять цветет магнолия,
Окно волною выбито,
И в рюмке то ли нолито,
А то ли уже выпито.

Коты гуляют крышами,
Мяучат серенадами,
Окно волною вышибло,
А стёклам много надо ли?

Закат оттенка медного
Мерцает, и так далее,
Господь упас от смертного
Прямого попадания,

У стенки туфли с кедами
В углу чехол с гитарою,
Жонглирует ракетами
Судьба, циркачка старая,

Одернет доля юбочку —
Все, что ни сталось, к лучшему!
Налью ещё я рюмочку,
Налью слепому случаю,

И выпьем с ним, со слепеньким,
За наше настоящее,
За то, что мы не в склепике,
За то, что мы не в ящике.

Спокойно все в Багдаде, но
По лампам джинны корчатся,
Немногое нам дадено,
Немногого нам хочется,

Садись к столу, немногое,
В дороге стёрли ноги мы,
Опять цветет магнолия,
А стекла вставим новые.

Олег Ладыженский

Почему-то не писал, когда узнал о нём, про питерский театр «Блоха» на шесть зрительских мест (9 м²!), а это абсолютно история из серии «всё, как мы любим». Просто взял и сделал себе театр человек, всем показав, что не в м² счастье. И что пришедших туда впервые ожидает «ожог от пространства — никто не подозревает, что театр настолько маленький», это тоже хорошо, без сильных впечатлений какое же это искусство. Актуальный театр плюс ленинградский андеграунд. Плюс глоток свободы там, где не ждешь. Свежая премьера — спектакль по пьесе Павла Пряжко «Солдат» («В самом маленьком театре остро не хватало спектакля по самому маленькому тексту»); может быть, станет таким же легендарным, как та самая постановка. Хочу когда-нибудь попасть в «Блоху» и чтобы таких проектов было больше.

Как же хорошо, что «Победа» и клуб «Ночь» начали продавать билеты на ТАНЦПОЛ, потому что «Ундервуд» надо слушать именно так. Максим Валерианович круче вживую, чем на альбомах. Владимир Борисович хорош в любом виде. Прекрасный концерт.