Меладзе выпустил сингл «Вера», перепев последнюю песню со своего «Последнего романтика» (её на «Фабрике звёзд-7» круто спела Настя Приходько), потому что альбому в этом году 30 лет. Если перезапишет все 10 треков, будет хороший ход, конечно.

Волшебные фотографии в этой серии.

Юра, прости, мы всё.

За то, что авторы телеграм-канала «Клизма романтизма» придумали и продвигают слово «капром», им спасибо и респект, термин правда классный. Про капиталистический романтизм наверняка будет много книг в будущем, «Круги капрома» как первая из них просто не могла избежать моря претензий. (Хотя от перебарщивания с каламбурами в духе фасадизма, изгибиционизма и капрометирования «постепенно начинает хотеться убивать», прав коллега Козлов.) По-моему, нужно и важно, чтобы про постсоветскую и современную архитектуру могли писать как про явление, причем не спустя много лет, когда она станет историей, а именно сегодня, когда её можно изучать и анализировать в моменте. В том, что объекты для изучения не всегда интересны и в вечности не останутся (не все, по крайней мере), исследователи не виноваты, не переносите на них нелюбовь к капрому. Архитектор Даниил Веретенников, урбанист Гавриил Малышев и искусствовед Александр Семенов заслуживают одобрения хотя бы за попытки найти новый язык для такой работы. Какими бы те ни были.

В 1990-е советские города вошли, как полагается — строем. Массовое типовое домостроение сделало неотличимыми районы черноморских курортов и тихоокеанских портов, заменив магалы, концы и околотки первыми улицами Строителей. Командно-административная политическая система советского государства проецировалась на все уровни управления. Подобно тому, как столичными чиновниками Госплана определялась норма отгрузки зерна на мельницу в какой-нибудь крохотной деревеньке, архитектурный облик городов по всему Союзу определялся в стенах нескольких проектных институтов, зачастую даже без выезда на место проектирования. В условиях такой тотальной централизации и типизации региональные архитектурные школы практически исчезли, и редкие отличия между строениями в разных уголках страны сводились к национальному орнаменту на панелях пятиэтажек.

И тут случилось непоправимое: советская политическая вертикаль рухнула, а вместе с ней и архитектурная. Парад суверенитетов, федерализация разомкнули оковы более не связанных одной целью городов страны, и вместе с вновь обретенной свободой частной архитектурной практики вернули теперь уже российские города на путь архитектурного многообразия. Права на индивидуальность и уникальность, которые обрел гражданин с началом становления рыночной демократии, были переданы городам и регионам. Или, если выразиться точнее, города и регионы сами вязли себе столько архитектурного суверенитета, сколько смогли, и сразу же начали им пользоваться.

Национальный вопрос в СССР — большая тема, которой нельзя не коснуться, рассказывая об отражении национального в архитектуре капрома. До конца 1930-х (в отдельных частях страны до 1950-х) действовала политика коренизации, утверждавшая политическую субъектность национальных республик и регионов СССР в противовес политике русификации Российской империи. Региональным языкам создавались письменные алфавиты, строились школы, создавались местные территориальные автономии. И, конечно, предпринимались попытки изобретения национальной архитектуры: с одной стороны, инструментами «стилизаторства» (использование, например, народных орнаментов), с другой — путем формообразования новой архитектуры с опорой на социально-бытовые привычки региона, его климатические особенности, местные материалы.

Одним из редких сохранившихся примеров «коренной» архитектуры является жилой Дом специалистов в Абакане (1940), в котором сталинская неоклассика приправлена традиционными хакасскими мотивами — шатровыми завершениями эркеров и орнаментом. Но проект коренизации был свернут Сталиным из-за противоречия его политике партийной консолидации.

Хрущев, развернувший в стране массовую модернистскую застройку, окончательно стер национальный вопрос из архитектуры: типизация, функциональность и быстровозводимость хрущевок не оставили в них места идентичности. Редкая мозаика в кирпиче или на панелях, оставленная на бездушном торце интернациональной коробки, напоминала, где все-таки находится здание. Национальная архитектура возвращается на кавказские и азиатские окраины СССР с приходом Брежнева, уже в качестве ориенталистского жеста, призванного продемонстрировать успехи советской модернизации Востока. Наиболее значимые парадные постройки в южных городах строились по нетиповым проектам, с переосмыслением местных архитектурных традиций, но непременно московскими или ленинградскими архитекторами. Местным было практически невозможно пробиться через вертикальную иерархию советских проектных институтов. Пока не пришел капром.

Помимо любви заказчика к народному, нельзя списывать со счетов и ренессанс национальных чувств у архитекторов. В этом смысле капром напоминает эпоху романтизма XVIII—XIX веков. Просветительской идее прогресса и стремлению отбросить все «темное, устаревшее и отжившее» романтисты противопоставляли интерес к фольклору, истории и корням. Модернистской же идее эффективности, рациональности и функционализма капромантисты противопоставили интерес к национальному мифу, истории места. Контекстуальность вместо интернациональности — постмодернистская догма, поддержанная архитекторами капрома в регионах.

Шесть лет назад 14 апреля решил писать каждый день в этот канал, созданный вообще-то 24 февраля 10 лет назад. Работаем для вас, не переключайтесь, как говорится.

Звёздному юноше сегодня ПОЛТОС, общался с ним 20 лет назад.

Если образ Леннона когда-то противопоставлялся образу Черчилля, а французские студенты, слушающие Дилана, протестовали против де Голля, то к 80-м складывается понимание того, что протесты 60-х были обязаны своей возможностью Черчиллю и де Голлю. «Виктория» Черчилля сливалась с peace sign Леннона в единый жест конца истории.

https://syg.ma/@g-r/padla-bear-outfit-kak-zerkalo-russkogo-liberalizma

Вот тоже классное видео, и не сразу понятно, что это нейросеть.

ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ ПОЁТ


сегодня исполняется 77 лет Алле Пугачёвой — важнейшей женщине, которая всю жизнь пела для человека и в защиту человека и его переживаний. она показала нам, что можно быть сильными и чувственными/чувствительными одновременно, можно не бояться слёз и верить в добро и свет без ненужной глупой патетики.

вот некоторое количество текстов и аудиовизуальное подношение от друзей-музыкантов (PELEVINA, Арртт, Аня Ерофеева)


ТЕКСТЫ
Ольга Балла. Огонь и воздух

Пётр Кочетков. Ночная сказочная свадьба

Вадим Лапшин. Алла Пугачёва: мотив духовых

Дана Курская. Две звезды. Две светлых повести

Стас Мокин. «Пианистка» Михаэля Ханеке и «Не улетай» Аллы Пугачевой: сравнительный анализ

Николай Герасимов. Алла Пугачёва как воплощение гностической Софии

Елизавета Сергеева. Музыка рай: исследование темы творца и творчества в сравнительном анализе произведений Хаски и Аллы Пугачёвой

Илья Похлебалов. Женщина, которая поэт

Герман Лукомников. Этот мир придуман лишь мной

Стас Мокин. Женщина, которая физик

Яков Казанцев. Era già tutto previsto

Олеся Мамоник. Что-то вроде судьбы

Маша Ежова. О песнях и местах

Борис Кутенков. Три этапа моей любви к Алле Пугачёвой

МУЗЫКА
Подношение Алле Пугачёвой

ㅤ
обложка: даша плешкова

Опять цветет магнолия,
Окно волною выбито,
И в рюмке то ли нолито,
А то ли уже выпито.

Коты гуляют крышами,
Мяучат серенадами,
Окно волною вышибло,
А стёклам много надо ли?

Закат оттенка медного
Мерцает, и так далее,
Господь упас от смертного
Прямого попадания,

У стенки туфли с кедами
В углу чехол с гитарою,
Жонглирует ракетами
Судьба, циркачка старая,

Одернет доля юбочку —
Все, что ни сталось, к лучшему!
Налью ещё я рюмочку,
Налью слепому случаю,

И выпьем с ним, со слепеньким,
За наше настоящее,
За то, что мы не в склепике,
За то, что мы не в ящике.

Спокойно все в Багдаде, но
По лампам джинны корчатся,
Немногое нам дадено,
Немногого нам хочется,

Садись к столу, немногое,
В дороге стёрли ноги мы,
Опять цветет магнолия,
А стекла вставим новые.

Олег Ладыженский