Прямо серьезного разговора за столом не было. Но к 11-му классу родители и так уже знали, что я снимаю ролики. Потому что делал это в час ночи, и мама звонила из соседней комнаты: «Ложись спать». Родителям хотелось, чтобы я шел получать образование, но они не продавливали свою позицию и дали мне возможность попробовать сделать ставку на ютуб, они уважали мой выбор. Но мама до сих пор говорит, что мне надо учиться, потому что все может закончиться.

https://daily.afisha.ru/infoporn/31550-borodatyy-muzhichok-govorit-spasibo-za-detstvo-intervyu-s-gik-yutuberom-qewbite/

Всего каких-то десять лет назад мы с Коляном фанатели от Кьюбайта, и тот мне казался если не «не сильно старше Коляна», то ближе к нему по возрасту, по крайней мере, а теперь у Кьюбайта усишки, и 19 апреля ему исполнится 29. Это как в последнем сезоне «Игры престолов» смотреть постельную сцену с Мэйси Уильямс — Арья, мы помним тебя ребёнком!!!

Вот это, я понимаю, рок-н-ролл: оказывается, с «Хиросимой» от Individuum всё было еще круче, чем казалось: они её перевели, отредактировали, сверстали и сдали в печать за 10-12 дней.

«Титанический труд Мики Голубовского, Миши Казинника и Никиты Смирнова над текстом и Павла Алексеева над обложкой и иллюстрациями, — пишет бывший главред Феликс Сандалов. — Просыпались рано и садились друг за другом вычитывать, так в две смены. Очень хотели успеть к годовщине — и успели».

Круто, когда люди так любят свою работу. И мне кажется, что только так и надо, а иначе зачем это всё.

Меладзе выпустил сингл «Вера», перепев последнюю песню со своего «Последнего романтика» (её на «Фабрике звёзд-7» круто спела Настя Приходько), потому что альбому в этом году 30 лет. Если перезапишет все 10 треков, будет хороший ход, конечно.

Волшебные фотографии в этой серии.

Юра, прости, мы всё.

За то, что авторы телеграм-канала «Клизма романтизма» придумали и продвигают слово «капром», им спасибо и респект, термин правда классный. Про капиталистический романтизм наверняка будет много книг в будущем, «Круги капрома» как первая из них просто не могла избежать моря претензий. (Хотя от перебарщивания с каламбурами в духе фасадизма, изгибиционизма и капрометирования «постепенно начинает хотеться убивать», прав коллега Козлов.) По-моему, нужно и важно, чтобы про постсоветскую и современную архитектуру могли писать как про явление, причем не спустя много лет, когда она станет историей, а именно сегодня, когда её можно изучать и анализировать в моменте. В том, что объекты для изучения не всегда интересны и в вечности не останутся (не все, по крайней мере), исследователи не виноваты, не переносите на них нелюбовь к капрому. Архитектор Даниил Веретенников, урбанист Гавриил Малышев и искусствовед Александр Семенов заслуживают одобрения хотя бы за попытки найти новый язык для такой работы. Какими бы те ни были.

В 1990-е советские города вошли, как полагается — строем. Массовое типовое домостроение сделало неотличимыми районы черноморских курортов и тихоокеанских портов, заменив магалы, концы и околотки первыми улицами Строителей. Командно-административная политическая система советского государства проецировалась на все уровни управления. Подобно тому, как столичными чиновниками Госплана определялась норма отгрузки зерна на мельницу в какой-нибудь крохотной деревеньке, архитектурный облик городов по всему Союзу определялся в стенах нескольких проектных институтов, зачастую даже без выезда на место проектирования. В условиях такой тотальной централизации и типизации региональные архитектурные школы практически исчезли, и редкие отличия между строениями в разных уголках страны сводились к национальному орнаменту на панелях пятиэтажек.

И тут случилось непоправимое: советская политическая вертикаль рухнула, а вместе с ней и архитектурная. Парад суверенитетов, федерализация разомкнули оковы более не связанных одной целью городов страны, и вместе с вновь обретенной свободой частной архитектурной практики вернули теперь уже российские города на путь архитектурного многообразия. Права на индивидуальность и уникальность, которые обрел гражданин с началом становления рыночной демократии, были переданы городам и регионам. Или, если выразиться точнее, города и регионы сами вязли себе столько архитектурного суверенитета, сколько смогли, и сразу же начали им пользоваться.

Национальный вопрос в СССР — большая тема, которой нельзя не коснуться, рассказывая об отражении национального в архитектуре капрома. До конца 1930-х (в отдельных частях страны до 1950-х) действовала политика коренизации, утверждавшая политическую субъектность национальных республик и регионов СССР в противовес политике русификации Российской империи. Региональным языкам создавались письменные алфавиты, строились школы, создавались местные территориальные автономии. И, конечно, предпринимались попытки изобретения национальной архитектуры: с одной стороны, инструментами «стилизаторства» (использование, например, народных орнаментов), с другой — путем формообразования новой архитектуры с опорой на социально-бытовые привычки региона, его климатические особенности, местные материалы.

Одним из редких сохранившихся примеров «коренной» архитектуры является жилой Дом специалистов в Абакане (1940), в котором сталинская неоклассика приправлена традиционными хакасскими мотивами — шатровыми завершениями эркеров и орнаментом. Но проект коренизации был свернут Сталиным из-за противоречия его политике партийной консолидации.

Хрущев, развернувший в стране массовую модернистскую застройку, окончательно стер национальный вопрос из архитектуры: типизация, функциональность и быстровозводимость хрущевок не оставили в них места идентичности. Редкая мозаика в кирпиче или на панелях, оставленная на бездушном торце интернациональной коробки, напоминала, где все-таки находится здание. Национальная архитектура возвращается на кавказские и азиатские окраины СССР с приходом Брежнева, уже в качестве ориенталистского жеста, призванного продемонстрировать успехи советской модернизации Востока. Наиболее значимые парадные постройки в южных городах строились по нетиповым проектам, с переосмыслением местных архитектурных традиций, но непременно московскими или ленинградскими архитекторами. Местным было практически невозможно пробиться через вертикальную иерархию советских проектных институтов. Пока не пришел капром.

Помимо любви заказчика к народному, нельзя списывать со счетов и ренессанс национальных чувств у архитекторов. В этом смысле капром напоминает эпоху романтизма XVIII—XIX веков. Просветительской идее прогресса и стремлению отбросить все «темное, устаревшее и отжившее» романтисты противопоставляли интерес к фольклору, истории и корням. Модернистской же идее эффективности, рациональности и функционализма капромантисты противопоставили интерес к национальному мифу, истории места. Контекстуальность вместо интернациональности — постмодернистская догма, поддержанная архитекторами капрома в регионах.

Шесть лет назад 14 апреля решил писать каждый день в этот канал, созданный вообще-то 24 февраля 10 лет назад. Работаем для вас, не переключайтесь, как говорится.

Звёздному юноше сегодня ПОЛТОС, общался с ним 20 лет назад.

Если образ Леннона когда-то противопоставлялся образу Черчилля, а французские студенты, слушающие Дилана, протестовали против де Голля, то к 80-м складывается понимание того, что протесты 60-х были обязаны своей возможностью Черчиллю и де Голлю. «Виктория» Черчилля сливалась с peace sign Леннона в единый жест конца истории.

https://syg.ma/@g-r/padla-bear-outfit-kak-zerkalo-russkogo-liberalizma