Есть люди, зацикленные на себе и своем деле. Саддам Хусейн был именно таким — предельно сосредоточенным, почти не способным отвлекаться. Мы много говорили об арабском мире, о революции; для меня он тогда был фигурой героической — человеком, совершившим покушение и бежавшим через пустыню. Все понимали, что он сложный, но при этом крайне интересный. Однако его интересы были сильно ограничены политикой, остальное оставалось вне его поля зрения. Раньше я никогда с таким не сталкивался.

https://style.rbc.ru/impressions/69c0edfb9a794730246d39b9

Понять, что Пиотровский заезжал в Москву, можно по тому, что сразу несколько московских редакций выпустили по интервью с ним; не удивлюсь, если выйдут еще, и с удовольствием почитаю.

Для создания работы Memento Лидия Жудро распечатала 2684 фотографии рубежа 2021—2022 гг. из своего телефона, а затем соскоблила с каждой фотографии красочный слой. Получившиеся пигменты она разместила в 2684 стеклянных флаконах в деревянной панели.

https://snob.ru/art/rossiiskie-khudozhnitsy-molodogo-pokoleniia-za-kotorymi-stoit-sledit-vybor-professionalov-art-sfery/

Подзабытое удовольствие — чтение разбора книги, понятного и интересного как филологам, так и «сочувствующим». Я свой диплом пытался именно так писать, Юрий Николаевич Чумаков ворчал, что я публицист, а мне просто хотелось, чтобы читатели так же кайфовали, как я при написании. У Вячеслава Курицына явно те же намерения: в «Главной русской книге» делится своим счастьем от контактов с «главной русской книгой» и способен если не влюбить в неё читателя, то хотя бы убедить его в её уникальности. «”Война и мир” производит на человека такое сильное впечатление, поскольку устроена как сам человек» с его столь же хитровыдуманной психикой. Подробный анализ толстовского текста позволяет прочувствовать «максимальную усложнённость всех структурных пертурбаций, их интенсивность и специфичность». Большинство наблюдений, вне зависимости от читательского бэкграунда, воспринимаются как открытия чудные, чьей красотой нельзя не наслаждаться. «Механизм иногда содержателен, а иногда вроде и нет, ему просто нравится быть механизмом».

Гораздо позже, в историософских частях романа, Толстой использует метафору конуса — но вот уже главы, устроенные как конус. Точка в основе — и последовательное расширение в многомерном пространстве.

Советский фильм «Война и мир» начинается с крохотной зеленой точки. Она самозарождается в центре черного экрана, летит на нас, вращается, пульсирует, увеличивается до круга, который оказывается донышком чашки Петри, там шевелятся микробы, переходят в водоросли, те, перебравшись на сушу, становятся травой, деревьями, лесами — и вот мы уже видим огромный простор, реку, небо и облака: за минуту на наших глазах возник мир. Создатели фильма воспроизвели динамику первых глав книги.

Однако у Толстого эта великолепная наступательная динамика содержит в себе и другие типы движения, возвратного или перпендикулярного. Текст идет с препятствиями, с большим количеством обратных ходов.

Качели — об этом мы уже подробно поговорили — в основе схемы дуэтов кн. Василия с м-ль Шерер и кн. Друбецкой.

Пьер несколько раз пытается затеять разговор — с тетушкой, с Анной Павловной, с аббатом, — Анна Павловна пресекает его попытки. Но когда все-таки вступает — уже Анна Павловна дважды пробует перевести его «к другому столу», и теперь не получается у нее. Это остроумно обыграно в английском сериале: в ответ на призыв Шерер передвинуться Пьер сует хозяйке вечера свой бокал, как слуге, и она — следуя ритму эпизода — вынуждена взять бокал и отпрянуть.

Незадачливая барыня в анекдоте Ипполита приобрела лакея — и потеряла лакея. Пьер не поехал к Анатолю — но тут же поехал к Анатолю.

Ипполит, признаваясь в недостаточной приязни к привидениям, использует не fantômes, а синоним revenants (то есть «возвращающиеся»).

Князь Василий называет своих сыновей дураками, это тут же компенсируется явлением чадолюбивой Друбецкой. «Родительской шишки князя лишивши, княгине Друбецкой природа влепила ее» — сказано (и нарисовано ) в пародии на «Войну и мир» в юмористическом журнале «Искра».

Автор думает объяснить уступку князя Василия княгине Друбецкой доброй памятью о ее отце, но оценивает этот аргумент как слабый, берет его назад и выдвигает другой, посильнее.

Наступления и отступления, наступления и отступления, «война и мир».

Возникают парные ситуации, своего рода рифмы, провоцирующие читателя вспомнить предшествующий эпизод. Стычка кн. Василия с кн. Друбецкой рифмуется с его же стычкой с м-ль Шерер. Пьер кружит медведя — да, несколькими главами раньше кн. Василий самого Пьера сравнил с медведем. Лиза дома переодела платье — мы вспоминаем, как Лиза оправлялась в гостиной. Ипполит, ухвативший Лизину шаль, рифмуется с Пьером, ухватившим чужую шляпу. Ипполит, флиртующий с Лизой, обезображен «гримасой»; лицо Андрея, увидевшего Лизу, обезображивается «гримасой». Светские дамы повторяют «mon dieu». Андрей закрывает глаза во время сборов Лизы в прихожей Шерер, Пьер закрывает глаза, чтобы не видеть Долохова на подоконнике. «Шлюзы» цепляются один за другой. Читательский взгляд прыгает от французского текста к переводу и назад.

И есть, напомню, фабульные рычаги, установленные как бы не на своих местах: запоздалое кокетство Друбецкой после окончания диалога и преждевременное предложение Долохова повторить его трюк до того, как он сам его совершил. В спектакле и в английском фильме кокетство Друбецкой переставлено на более логичное место, как и провокация Долохова в фильме американском, но в книге эти плохо пришпиленные рычаги работали на искомое усложнение, ухромление текста.

Мы имеем дело с громоздкой динамической конструкцией, которая упрямо продвигается вперед, но со спазмами, со спотыканиями, ибо от души нафарширована внутренними движениями-в-разных-направлениях. Сам Толстой именовал «Войну и мир» «длинной сосиской, которая туго и густо лезет» (письмо А. Фету 23 января 1865 года, за две недели до выхода «Русского вестника» с первым фрагментом новой книги). Здесь смущает грубость ассоциаций, хочется заменить метафору на техническую, что-нибудь с рычагами, с механизмами, но слова «туго и густо» — точные, в общем. Рывки, затруднения, преодоления, смещения центров тяжести.

Старый князь умирает и просит: «Позовите Андрюшу…»
Эта фраза из раза в раз вынимает мне душу,
 
потому что, хотя не виконты и не графья мы,
в самых общих чертах похоже на смерть моей мамы.
 
Было утро как утро, солнце светило ярко.
«Позовите Сашу, Сережу, найдите Марка», –
 
восклицала в беспамятстве и умерла назавтра.
Хорошо бы спросить напрямую известного автора,
 
отчего на собственный мир он идет войною,
разбивает сердца, разлучает мужа с женою.
 
Либо что-то в виду имеет, но сказать не умеет,
либо он ситуацией в принципе не владеет.

Сергей Гандлевский

Узнал из статьи на «Сигме» про проект «Путин Каждый День»: с 2012 года «одна фотография каждый день вручную сохраняется на компьютер и снова заливается, постепенно теряя в качестве» — не знаю, что за гений придумал это, но это настоящее искусство.

Важно понимать: дело не в том, что в Красноярске много ресторанов. «Много ресторанов» — это не «гастрономическая столица», это развитая ресторанная культура. Там есть, например, классные «Свинья и Бисер» и «Залечь на дно в Гамбург» — но это не гастрономия, это заведения для «поесть и поговорить». Еда в них не главное, даже если вкусно. (Гастрономия вообще необязательно должна быть про «вкусно».) Но есть заведения, в которых еда — отдельный повод туда прийти, и их в Красноярске немало: «Чешуя», Tunguska, 0.75 Please, Sadko, «Булгаков». Ты не ждешь, что будешь лететь из той же Москвы 4,5 часа и где-то, будем честны, в провинции увидишь такой уровень коммуникации при помощи еды.

https://otello.ru/nomer/pochemu-vam-neobhodimo-hotya-by-raz-v-zhizni-pouzhinat-v-krasnoyarske

Поговорили вот для «Номера» с Егором о любви к ресторанам и Красноярску. Понял наконец сам, что такое гастрономия, и рад, как обычно, что читатели тоже узнают.