За последние полгода кучу раз снилась Москва — иногда это был просто Другой Город без опознавательных знаков, но во сне все равно было очевидно, что Москва; и в каждом сне я знал, что вечером улетаю, а до этого мне нужно обязательно зайти в «Фаланстер» (всегда работавший в каком-то новом месте); сегодня прилетел в Москву и зашел в «Фаланстер»; закрыл гештальт, можно сказать.

Мечтал прочитать эту книжку с тех пор, как о ней узнал — если честно, непростительно поздно для журналиста и для редактора. Важно, что эта история Хиросимы глазами шести выживших 6 августа 1945 года («японцы, как правило, избегали термина “выжившие”, поскольку такой акцент на жизни мог быть понят как пренебрежение к священному статусу мертвых») вышла всего через год после бомбардировки — это именно репортаж, эталон нарративной журналистики, классика и мастрид. Работая в Информационном центре по атомной энергии, я не раз отвечал на разные вопросы о Хиросиме и Чернобыле (и до сих пор к ядерной энергетике отношусь прекрасно, кстати), а сегодня советовал бы всем сериал HBO и книжку Джона Херси, наконец вышедшую на русском. И тексты о том, чем она крута — Егора Сенникова и Алексея Поляринова, например. «Граница между описанием боли и ее эксплуатацией очень тонка. И в этом смысле текст Джона Херси — образец такта: за двести страниц он эту границу ни разу не пересек». Спасибо Individuum за то, что есть что почитать.

Примерно через неделю после бомбардировки до Хиросимы дошел смутный и малопонятный слух, что город был разрушен энергией, высвобождающейся в тот момент, когда атомы каким-то образом расщеплялись надвое. Название этого оружия, передаваемое из уст в уста, звучало как «генси бакудан», что можно было перевести как «оригинальная детская бомба». Никто не понимал этого и верил в это объяснение не больше, чем в порошкообразный магний и тому подобное. Из других городов доставляли газеты, но там все еще содержались самые общие формулировки — например, такие, как заявление Domei от 12 августа: «Ничего не остается, как признать огромную мощь этой бесчеловечной бомбы». Но в городе уже работали японские физики с электроскопами Лауритсена и электрометрами Нехера, и они слишком хорошо понимали, что происходит.

Двенадцатого августа семейство Накамура, все члены которого все еще чувствовали себя нехорошо, отправилось в соседний город Кабе и поселилось у свояченицы госпожи Накамуры. На следующий день госпожа Накамура, хотя она ещё недостаточно окрепла, чтобы много ходить, вернулась в Хиросиму — на автомобиле добралась до окраины, а оттуда пошла пешком. Всю неделю, проведенную в доме иезуитов, она беспокоилась о матери, брате и старшей сестре, которые жили в части города, именуемой Фукуро; кроме того, она чувствовала, что что-то странное тянет ее в город — как было с отцом Кляйнзорге. Она обнаружила, что вся ее семья мертва. Тогда она вернулась в Кабе, но увиденное в городе настолько потрясло ее, что в тот вечер она не могла говорить.

В госпитале Красного Креста наконец установился относительный порядок. Доктор Сасаки, вернувшись с отдыха, принялся классифицировать своих пациентов, которые все еще лежали повсюду, даже на лестницах. Персонал постепенно убирал все обломки и мусор. Но самым большим успехом было то, что медсестры и санитары начали убирать трупы. Достойная кремация и погребение были для японцев большей моральной ответственностью, чем надлежащий уход за живыми пациентами. Родственники смогли опознать большинство из тех, кто погиб в день взрыва в больнице и вокруг нее. Начиная со следующего за взрывом дня всякий раз, когда пациент казался уже безнадежным, к его одежде прикрепляли листок с именем. Ликвидаторы трупов выносили тело за территорию, складывали погребальные костры из остатков разрушенных деревянных домов, сжигали их, клали часть пепла в конверты от рентгеновских пластин, помечали конверты именами погибших и с почтением складывали стопками в главном офисе. Через несколько дней конверты целиком заполнили одну из стен этой импровизированной усыпальницы.

Зафиксирую для истории: был на 15 выступлениях «Мегаполиса» (учитывая все его инкарнации: «Из жизни планет», zerolines, «Капелла берлинских почтальонов») — 2 января 2008 года в клубе «Икра», 26 мая 2011 года в Московском международном Доме музыки, 23 марта 2012 года в клубе «НИИ Куда», 24 марта 2012 года в клубе «Труба», 15 апреля 2012 года в лектории Политехнического музея, 2 ноября 2012 года в Большом концертном зале Красноярской филармонии, 24 мая 2013 года в студии Seasons, 29 декабря 2013 года в клубе «Мастерская», 30 апреля 2014 года в «Гоголь-центре», 1 июня 2017 года в «Гоголь-центре», 30 октября 2018 года в Московском Планетарии, 13 сентября 2019 года в «Рюмочной в Зюзино», 2 декабря 2019 года в Доме ученых СО РАН, 3 декабря 2019 года в Камерном зале Новосибирской филармонии, 17 сентября 2020 года во дворе «Электротеатра Станиславский». Впервые сел и всё сосчитал после вчерашнего.

Upd. Блин, совсем забыл про еще один концерт — 18 июня 2016 года в клубе «16 тонн». 16 выступлений, а не 15.

«Любимый руководитель» — довольно жуткая книжка про Северную Корею, написанная бывшим сотрудником Отдела Единого фронта, сочинявшим поэмы во славу Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, который смог сбежать в Китай и переехать в Южную Корею, когда понял, что он живет в аду. Это не док «В лучах солнца» и комедия «Интервью»: автор знает этот режим изнутри, не ужасается страной со стороны. Многое я раньше не знал — масштабов голода и бедности, например, или про абсолютно безумную «Стратегию посева семян». В голове не укладывается, как в XXI веке такое вообще возможно, для чего диктаторам все эти дикости и есть ли шанс как-нибудь всё исправить. Автор книги верит, несмотря ни на что, что такой шанс у его родины есть: надо признать, при всей жути это еще и довольно жизнеутверждающая книжка.

Кульминацией банкета стал десерт. Мне подали вазочку с большим шариком мороженого. Официант полил мороженое прозрачной жидкостью и поджег ее. Над вазочкой заплясало голубоватое пламя. Я зачерпнул мороженое маленькой ложечкой, и пламя поднялось вместе с ней. Ким Ён Сун похлопал меня по плечу и посоветовал:

— Сначала задуй пламя, а потом ешь. Не бери слишком много. Это очень крепкая штука.

Тон его был вполне дружелюбным и веселым.

Одновременное ощущение жара и холода во рту меня поразило. И тут Ким Чен Ир приветственно мне помахал.

Когда приходишь в дом или на работу к человеку, которому посчастливилось побывать на банкете у Любимого Руководителя, то на почетном месте всегда видишь бокал, которым ему посчастливилось чокнуться с вождем. Я понял, что Любимый Руководитель хочет удостоить меня такой чести. Официант, который поджидал этого момента, быстро подал мне большой винный бокал. Я не был к этому готов, но поспешил к Ким Чен Иру. Он наполнил мой бокал темно-красным вином и произнес:

— Продолжай работать так же хорошо!

Я согнулся в глубоком поклоне, глядя вниз. Под столом я увидел ноги вождя. Он снял ботинки. Даже Генерал страдает от мозоли! Я всегда считал его божеством, которому даже туалет не нужен. Нас учили этому в школе. Этому учит нас партия: жизнь нашего Генерала – это сплошная череда чудес, несопоставимая с жизнями всех смертных вместе взятых. Получив приглашение в его круг, я подумал, что смогу стать частью этой неземной божественности.

Но вот я здесь, в этом зале, я смотрю на его ботинки с высокими каблуками и платформой в шесть, а то и семь сантиметров высотой. Эти ботинки предназначены для обмана народа. Хотя тонкие, черные волосы и усиливают ощущение высокого роста, без этих ботинок рост Любимого Руководителя будет не более метра шестидесяти.

После величественных выступлений мне было удивительно слышать, как Генерал разговаривает за столом. В его речи постоянно звучали грубые выражения. Во всех прочитанных и выслушанных мной книгах и лекциях всегда подчеркивалась абсолютная грамотность Вождя. Все слова были использованы идеально точно и подчеркивали истину нашей родины. Речь Любимого Руководителя всегда была элегантна, красива и исключительно культурна. Это в Северной Корее знали все. Но сегодня Вождь сквернословил и был невероятно груб. Он ни разу не назвал никого «товарищем». Ко всем обращался либо «Эй, ты!» или «Парень!». Это было удивительно.

Неоднократно хотел занудно пересчитать, сколько уже раз приезжал в Москву — нужно всё-таки порыться в памяти и составить список дат. Любовь к этому городу не исчезает, с каждым прилётом становится сильнее, это самое главное.

Я всё о том же, как будто мне, извините, снова 12. За неделю до релиза альбома «Ноябрь» «Мегаполис» почти целиком (заглавная песня не звучала, по крайней мере) сыграл его на «Дожде», и можно уже, кажется, прочувствовать, что получилось. Получился, как и рассказывал Олег Нестеров, чудесный сплав интуитивной музыки и большой поэзии — от Осипа Мандельштама до Михаила Кузмина, от Андрея Вознесенского до Григория Дашевского, от Всеволода Иванова до Георгия Иванова. «Три спички» Жака Превера есть, а «Снег идет» Бориса Пастернака, похоже, в альбом не вошел. Сознательно забив на радиохиты и просто делая всё, чего хочется, настоящий московский ансамбль теперь разговаривает с вечностью — на равных. В пятницу альбом «Ноябрь» появится на всех сервисах. Скорее бы пятница.

Сборник «Новая критика. Контексты и смыслы российской поп-музыки» предсказуемо оказался спорной книжкой (к составителям и редакторам есть вопросы, но странно, если бы их не было), но тем не менее увлекательной — такие книжки должны выходить, и прекрасно, что они выходят. Наиболее интересными мне показались статьи про группу «Тату» и журнал «Птюч», про русские видеоклипы и sovietwave-артистов; отличным получился текст про столкновение модерна с постмодерном на примере Оксимирона и Славы КПСС — и баттл тот, и оба рэпера меня не волнуют, но статьей зачитался. Обилие отсылок к Рейнольдсу, Джеймисону и другим одним и тем же именам немного напрягает, хотя не удивляет: источники вдохновения у всех одни, инструментарий нужно ведь откуда-то брать. Я сам всегда считал нашу поп-музыку объектом, достойным изучения и осмысления, поэтому радуюсь, когда появляются подобные исследования — причем именно в «бумажных» книгах. Второй сборник «Новой критики» курирует не Александр Горбачев, а Лев Ганкин, посмотрим, каким будет он.

Анализируя значение цветовой гаммы в музыкальных клипах, Кэрол Верналлис обращает внимание на то, что «эстетическая теория определяет и музыку, и цвет как язык эмоций». Далее исследовательница уточняет, что «некоторые цвета [в клипах] ассоциируются с эпохами — неон 1990-х против пастельных тонов 1980-х — а другие цвета связывают с музыкальными жанрами. Долгое время клипы альтернативного рока отличались очень насыщенным зеленым и синим цветом». В российском же музыкальном видео 1990-х годов самыми популярными цветовыми кодами были сине-голубой и черно-белый — причем вне зависимости от жанра.

Так, сине-голубые фильтры активно используются в клипах ультрамодных молодежных поп-групп («Гости из будущего» – «Беги от меня», Hi-Fi — «Не дано», «Иванушки International» — «Кукла»), эпатажных шоуменов (Шура — «Отшумели летние дожди», Борис Моисеев и Николай Трубач — «Голубая луна») и классических эстрадных певиц (Анжелика Варум — «Художник, что рисует дождь»). С черно-белой гаммой все обстоит примерно так же: к ней обращаются и начинающая Валерия («Самолет»), и уже состоявшаяся Татьяна Овсиенко («Вечер»), и экстравагантная Линда («Ворона»), и традиционалистский Владимир Пресняков-младший («Странник»), и оптимистическая поп-группа «Амега» («Лететь»), и пессимистическая рок-группа «Сплин» («Орбит без сахара»).

Еще одной важной визуальной приметой отечественных клипов 1990-х годов является обилие в кадре воды. Она может проливаться с неба виде дождя (Шура — «Отшумели летние дожди», «Восток» — «Только дождь»), капать с потолка (Леонид Агутин — «Летний дождь»), заполнять пол студии («Иванушки International» — «Кукла», «На-на» — «Прикинь, да»), струиться по стеклу (Анжелика Варум — «Художник, что рисует дождь»), и даже литься потоком на голову солиста (Сосо Павлиашвили — «Я и ты», вышеупомянутый «Странник» Владимира Преснякова). С одной стороны, в большинстве случаев такие клипы оказывались прямолинейной визуализацией текстов песен, с другой — осадки в некотором смысле вообще определяли умонастроение десятилетия. В лучших традициях эпохи романтизма, дожди (а также холод и зима — два других излюбленных лейтмотива поп-песен той поры) олицетворяли чуждую, неуютную и даже враждебную окружающую среду. Она не только вторила душевному состоянию лирических героев, но и бессознательно отражала одну из граней нестабильного, полного катаклизмов времени.

Клишированность «водных» визуальных эффектов даже вышучивали в юмористической телепрограмме «Оба-на!». В одном из выпусков Игорь Угольников, загримированный под Элвиса Пресли, выступал от имени музыкального продюсера с советами начинающим поп-звездам. «В видеоклипах всегда должен быть фильтр либо голубой, либо зеленый, женщины должны быть всегда только рыжие, обязательно вентилятор крутится и вода — лучше ведрами, много воды, чтобы все текло…» — поучал он.

Подобную популярность этих приемов можно объяснить по-разному. Российские клипы редко обнаруживают взаимосвязь, отмеченную Кэрол Верналлис, которая писала, что в черно-белом видео «тембр музыки может проявляться менее ярко» (пожалуй, отчасти соответствует этому тезису «Вечер» Татьяны Овсиенко). Также можно отметить, что все вышеуказанные песни написаны в миноре — но и у этого обстоятельства, кажется, есть экстрамузыкальные причины. На мой взгляд, визуальные эффекты становятся неосознанным выражением определённого мироощущения эпохи. За синими и черно-белыми фильтрами, за бесконечными осадками скрывается чувство необъяснимой и непреодолимой тоски, отчаянной безысходности, подвешенности в неизвестности, неуюта и холода. Так индустрия поп-музыки завуалированно отзывается на умонастроения эпохи. Формально звучащие песни и демонстрируемые видеоклипы совсем не об этом, но их общая музыкальная и визуальная тональность набирает критическую массу и вырастает в психологическую характеристику времени. Визуальный эффект становится отражением внутреннего пессимизма эпохи, невозможности преодоления конфликтов и бессознательной усталости.

Оказывается, все эти годы я дрейфовал. Узнал из книжки «Новая критика» понятие «дрейф», придуманное Ги Дебором (слышал о нем лишь то, что позволяло бы разгадывать сканворд — «Автор "Общества спектакля", пять букв»). Дрейфом он назвал «технику быстрого перемещения сквозь разнообразные среды» — когда человек «прекращает все отношения, бросает работу и прочую деятельность, теряет стимулы для активного существования» и часами гуляет по городу, «любуясь окружающей местностью и наслаждаясь случайными встречами». Важно, что эти прогулки имеют исследовательский характер: «От праздношатания такое времяпрепровождение отличает осознанность». Я ведь именно так и люблю гулять по городу — изучаю малознакомые районы и получаю кайф даже просто от созерцания фасадов. А для этого уже, оказывается, выдуман практически термин. Надо почитать «Психогеографию» Ги Дебора: может, что-нибудь еще аукнется.

Никогда об этом не задумывался, а сегодня понял, что все стихи мои были написаны в период с 2000 по 2009 год (кроме текста о дне рождения мамы, написанного к первому дню рождения без мамы, но сам я не называю его стихотворением). Такие вот они, мои «сытые нулевые». И неплохо было бы, конечно, захотеть и суметь написать что-нибудь еще. С другой стороны, как шутил Константин Никольский, «новые песни пишет тот, у кого старые плохие». Хотя у меня не все старые плохие: некоторыми я даже, перечитывая, восхищаюсь. Именно ими восхищаюсь, не собой.

Как не нужно писать новости и как важно придумать хороший заголовок: мой любимый отрывок из «Корабельных новостей».

Люблю такое: читаешь крутую книгу и находишь интересный факт не где-нибудь, а просто в авторской сноске к одной из цитат.

«Это — Spinal Tap!» — снятая в жанре мокьюментари сатира на жизнь рок-группы. В одном из эпизодов гитарист Найджел Тафнел демонстрирует режиссеру усилитель, шкала которого заканчивается на отметке «11» вместо обычных «10». Найджел объясняет, что таким образом усилитель дает возможность звучать еще громче, если стандартной «десятки» не хватает. Когда режиссер спрашивает, почему нельзя нарисовать шкалу, где «10» — самая громкая отметка, Найджел отвечает: «Эти поворачиваются до одиннадцати». Фраза «these go to eleven» стала идиомой и вошла в «Краткий оксфордский словарь английского языка».

Конец сентября у меня четко ассоциируется с фестивалем науки «КСТАТИ», который мы проводили в Новосибирске с 2016 по 2018 год, когда я еще работал в ИЦАЭ. Круче всех у нас в 2017-м получилось, хотя тот фестиваль был в октябре, уже снег шел. Скучаю по тому фестивальному драйву. ИЦАЭ между тем в этом году делает «КСТАТИ» в интернете (и, на мой взгляд, чаще, чем стоило бы), завтра как раз очередной онлайн-фестиваль. Лучше бы в офлайне и в Новосибирске!

https://myatom.ru/kstatipage/

Один из любимых моментов с фестиваля науки «КСТАТИ» в 2018 году: Даниил Гладких на «Языке Эйнштейна» во время выступления Андрея Плахова одним жестом довел меня и Диму Эпштейна до истерики (со стороны не заметно, но мы чуть не сдохли от смеха).

В рубрике «Пересмотрел» — «Долгий поцелуй на ночь», культовый боевик эпохи VHS про школьную училку (Джина Дэвис), вспоминающую после знакомства с бывшим копом (Сэмюэл Л. Джексон), что она была киллером из спецотряда ЦРУ. Фильм снят режиссером «Скалолаза» и «Die Hard 2» Ренни Харлином (муж Дэвис на тот момент) и оператором Гильермо Наварро, через 10 лет получившим «Оскар» за «Лабиринт Фавна». Главное имя в титрах — великий Шейн Блэк, сценарист трилогии «Смертельное оружие», «Последнего киногероя» и «Последнего бойскаута», снявший «Поцелуй навылет», «Железного человека 3», «Славных парней» и ремейк «Хищника». За сценарий «Долгого поцелуя на ночь» Блэк получил рекордный для своего времени гонорар. Джексон называет его самым любимым фильмом из тех, в которых он снимался, и старика можно понять. Фильм за почти четверть века не устарел: Блэк всегда был мастером диалогов и сюжета.

Досмотрел сериал «Просто представь, что мы знаем», вспомнил, что Бургазлиев играл в «Сатисфакции», полез искать свое интервью с Гришковцом по случаю выхода фильма, не нашел его (интересно, почему то видео удалили), зато нашел КРУТОЙ итоговый ролик Тайги.инфо о новосибирских событиях 2011 года и прям офигел от того, какой у нас насыщенный был год (от пенсионерского бунта до болотного протеста; от «Русского марша» до «Едро в жопу!»; депутат Локоть важно заявляет в думском коридоре, что Новосибирск нуждается в новых станциях метро, — ну и что, ну и где?); господи, сейчас кажется, что всё это было сто лет назад, в другой какой-то жизни.

https://youtu.be/bRDRbVrfgkM

Отличная история из Братска. Там прошел фестиваль стрит-арта «Один за всех», в котором участвовали художники из Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Омска, Перми и Красноярска. Никто в Братск не приехал, потому что далеко и дорого: работы Славы ПТРК, Владимира Абиха, Zoom, Саши Закирова и других авторов по присланным эскизам реализовал братчанин Гриша Шаров (все можно посмотреть у него в инстаграме).

«Как привезти классных художников в Братск? Никак! Если по официальному пути — будет ненужный контроль, бесконечное согласование, фестиваль никогда не состоится». Бюджет в итоге составил 30 тысяч рублей. «Я давал ребятам описание Братска, чтобы они немного понимали специфику города. "У меня есть работа, которая здорово подходит под твою локацию. Она и про ГЭС, и про тайгу, и про экологию, и про конфликт человека и природы", — ответил мне Zoom. Так появилась первая работа фестиваля — олень, запутавшийся рогами в проводах».

Человек реально в одного сделал в своем городе всероссийский фестиваль, дичайше круто.

Это четвертая посвящённая сторителлингу книга с моей полки, — и, пожалуй, самая интересная. Сторр объясняет склонности к придумыванию, рассказыванию и восприятию историй свойствами мозга, — и это не менее увлекательная история, чем «Король Лир», «Красота по-американски», «Лоуренс Аравийский», «Ла-Ла Ленд», «Гражданин Кейн», «Дорога перемен», «Остаток дня» и остальные сюжеты, которые он с нейронаучной точки зрения анализирует и комментирует. «Внутренний рассказчик» может гордиться «списком использованной литературы», но в легкости и доходчивости он не уступает книгам Гладуэлла. Читателям открывается много важного и нового не только о нарратологии, но и о том, как работает человеческий мозг: в конечном счете, это книга о читателях — о каждом из нас.