Никогда еще я не умывался и не переодевался с такой скоростью. Уже через десять минут, приведя себя в порядок, я вошел в гостиную и поклоном поблагодарил Фому Аникеевича и Дормидонта.

На столе не было ни напитков, ни закусок — только пепельницы и еще какой-то распечатанный пакет коричневой бумаги, совсем небольшой. На всякий случай я взял с бокового столика поднос, стал расставлять бокалы, а тем временем украдкой пробежал взглядом по лицам присутствующих, пытаясь угадать, что произошло.

Государь нервно курил папиросу. Кирилл Александрович устало потирал веки. Генерал-губернатор барабанил пальцами по столу. Георгий Александрович неподвижным взглядом смотрел на пакет. Павел Георгиевич выглядел нездоровым — губы дрожат, в глазах слезы. Но больше всего напугала меня мадемуазель Деклик: она сидела, закрыв руками лицо, плечи ее тряслись, и сквозь сжатые пальцы прорывались судорожные всхлипы. Никогда еще я не видел ее плачущей навзрыд и даже не мог представить, что такое возможно.

Обер-полицмейстер сидел поодаль от остальных, рядом с бесстрастным Карновичем, и беспрестанно вытирал платком лоб и залысины. Он вдруг икнул, залился багровой краской и пробормотал:

— Прошу извинить.

После чего немедленно икнул снова. В полной тишине неприличный звук был отчетливо слышен.

Мне сделалось очень страшно. Так страшно, что я покачнулся. Господи, неужели…?

— Можно взглянуть? — спросил Фандорин, нарушив молчание.

Эраст Петрович, очевидно, вошел в гостиную одной или двумя минутами ранее меня. Он переоделся в строгий английский сюртук и даже успел повязать галстук.

На что он собрался взглянуть? На очередное письмо от Линда?

— Да, — угрюмо позволил Кирилл Александрович, видимо, по обыкновению взявший на себя роль председательствующего. — Полюбуйтесь.

Фандорин вынул из пакета маленький сверточек, размером с леденец. Развернул, и я увидел внутри что-то маленькое, бело-розовое. Эраст Петрович быстро достал из внутреннего кармана лупу и склонился над столом. Выражение его лица стало таким, будто он надкусил лимон.

— Это т-точно палец его высочества?

Серебряный поднос выпал из моих рук, бокалы разлетелись вдребезги. Все, дернувшись, обернулись в мою сторону, а я даже не извинился — едва успел схватиться за край столика, чтобы не упасть.

— Что за дурацкий вопрос! — сердито буркнул Симеон Александрович. — Конечно, это мизинец Мики! Чей же еще?

Ко мне, неслышно ступая, приблизился Фома Аникеевич, поддержал за локоть. Я благодарно кивнул ему — мол, сейчас пройдет.

— Послушайте, что сказано в письме, — сказал Кирилл Александрович, и я только теперь разглядел, что перед ним лежит листок бумаги.

Великий князь надел пенсне и прочитал послание, как и предыдущие, написанное по-французски:

Господа, вы, кажется, до сих пор не поняли, что я не шучу.

Надеюсь, эта маленькая бандероль убедит вас в серьезности моих намерений. Отрезанный палец — наказание за то, что ваши люди снова нарушили договоренность. В следующий раз, если повторится нечестная игра, мальчику отрежут ухо.

Теперь о нашем деле. В качестве очередного взноса меду от вас малый бриллиантовый букет с шпинелью из коллекции императрицы. Гувернантка должна быть на мессе в Храме Христа Спасителя, начиная с трех часов пополудни. Разумеется, одна.

Если будет слежка — пеняйте на себя.

Искренне ваш,
Доктор Линд.

— Мы все уже высказались, Фандорин, — заявил Кирилл Александрович. — Что думаете вы? Теперь видно, что вы были правы. Линд — истинное чудовище, он не остановится ни перед чем. Что нам делать?

— Ах, бедняжка Мика. — Царь сокрушенно поник головой.

— Мика, конечно, бедняжка, — ударил кулаком по столу Симеон Александрович, — но ты, Ники, лучше бы себя пожалел. Если мир узнает про то, что какой-то проходимец во время коронации русского царя похитил твоего кузена и режет его по кусочку, как колбасу…

— Сэм, опомнись! — громовым голосом взревел Георгий Александрович. — Ты говоришь о судьбе моего сына!

— Я говорю о судьбе нашей династии! — в тон ему ответил генерал-губернатор.

— Дядя Сэм, дядя Джорджи! — примирительно воздел руки его величество. — Давайте послушаем господина Фандорина.

Они изъяли из детских садов куклу. Незачем переразвивать у девочек материнский инстинкт. Допускались только куклы, имеющие целевое назначение, например, безобразно толстые попы. Считалось несомненным, что попы разовьют в детях антирелигиозные чувства. Жизнь показала, что девочки взяли да усыновили страшных священников. Педагоги увидели, как непокорные воспитанницы, завернув попов в одеяльца, носят их на руках, целуют, укладывают спать, — матери любят и безобразных детей.

https://knife.media/eugene-schwartz/

Владимиру Ткаченко сегодня пятьдесят, с первого альбома «Ундервуда» любил его и его песни больше, чем Кучеренко (когда последний спелся с z-товарищами, а первый спел о войне так, что стало понятно, что он — за мир, я вообще ни разу не удивился), и навсегда буду благодарен Ткаченко за наши встречи в метро («А вы в Москву переехали? — Нет, я просто снова случайно на вас наткнулся»), одна из которых закончилась тем, что он меня познакомил с Нестеровым. И эти воспоминания, и строчки Владимира (он потрясающий поэт) меня поддерживали все эти годы в трудные минуты. Я счастлив и горд, что знаком с юбиляром. У нас даже общая фоточка есть — кажется, одна за 20 лет нашего знакомства. А завтра должен выйти новый альбом «Ундервуда», ура.

https://youtu.be/QYI6NB5BjnM — одна из лучших, на мой взгляд, песен Ткаченко и одна из моих любимейших песен в принципе.

Что до Воннегута-старшего, на закате карьеры с ним случилась история вполне в духе Воннегута-младшего: в 1997 году он был удостоен Шнобелевской премии за статью «Унос цыплят как мера скорости ветра при торнадо».

https://www.kommersant.ru/doc/5651215

Сегодня сто лет со дня рождения автора «Колыбели для кошки», самой любимой моей книги, своевременно и очень правильно взорвавшей когда-то мне мозг.

Сын, фанат «Звездных войн», показал отцу первый сезон «Бракованной партии». Хотя в мире «ЗВ» мультсериалов дофига, я до этого ни одного не смотрел — игровых и так хватает. События в «Партии» начинаются во время финала «Мести ситхов». На пятерых клонов не действует Приказ 66: у них повреждены чипы-ингибиторы, потому что над ними ставили эксперименты по усилению способностей. Работать на Империю отряду не нравится, рефлексия (а за что мы сражались?) мешает выполнять приказы, и клоны сбегают с Камино, где их сделали, становясь вольными наемниками (идеально для процедурала: одна миссия — одна серия). «Партия» подкупает тем же, чем идущий сейчас «Андор»: это история не Скайуокеров, а второстепенных героев, от которых, может быть, судьба далекой-далекой Галактики и не зависит, но они тоже есть и имеют право на свои жизнь и нарратив. Параллели, если думать о них, впечатляют уже в первой серии: в тот же час, как у героев «Бракованной партии» начинается собственная история, где-то на Корусанте Энакин убивает юнлингов.

Мехран Карими Нассери, иранский беженец, который много лет жил в аэропорту «Париж — Шарль-де-Голль» и вдохновил Стивена Спилберга на создание фильма «Терминал», умер в том же аэропорту. Нассери было 77 лет, смерть наступила от сердечного приступа.

В 1988 году Нассери направлялся в Англию с пересадкой во Франции. Он потерял свои документы и не мог ни сесть на рейс, ни покинуть аэропорт. В транзитной зоне Нассери жил до 2006 года.

С некоторыми изменениями история Нассери легла в основу «Терминала» Спилберга. По сюжету фильма Виктор Наворски (Том Хэнкс) отправляется в Нью-Йорк из Восточной Европы. На его родине происходит государственный переворот. Оказавшись в аэропорту Джона Кеннеди с паспортом ниоткуда, он не может въехать в Соединенные Штаты и живет в терминале аэропорта.

В сентябре 2022 года Нассери, успевший побывать в доме престарелых, вернулся в аэропорт «Париж — Шарль-де-Голль» и провел там последние недели жизни. Сотрудники аэропорта были привязаны к нему и заботились о нем.

Зачем? Зачем? Зачем?

Почему? Почему?

Для чего? Для чего?

Для кого?

Для кого? Для кого?

https://youtu.be/6tfOjflvccw

Да, повторяюсь, но понятнее-то не стало.

Пилоту рейса Лос-Анджелес – Нью-Йорк говорят, что его жену и детей убьют, если он не разобьет самолет, отравив перед этим второго пилота и всех в салоне. Самолет уже в воздухе, террорист на земле, но на борту, если ему верить, затаился его сообщник, и нет шансов спасти пассажиров и семью одновременно. Биллу Хоффману придется выбрать между ними — или не играть по навязанным террористами правилам. Роман «Падение» читается за один вечер, как и полагается крутому триллеру (сразу захотел пересмотреть все фильмы о террористах в самолетах). Экс-стюардесса Ти Джей Ньюман написала не только захватывающую, но и, конечно, очень патриотичную книгу. Это книга о гражданах страны, пережившей 9/11, не готовых отдать захватчикам больше ни одного самолета. Когда становится известно, куда и когда должен упасть лайнер (это лучший твист романа), и мы видим, как ведут себя будущие жертвы, на секунду сводит скулы от патриотизма. Но все равно это патриотизм, духу и уровню которого гражданам других стран остается только позавидовать.

Джо смотрела в маленькую камеру на телефоне Келли. Молодая стюардесса стояла напротив, сосредоточившись на экране и иногда поднимая и опуская телефон, чтобы Джо оставалась в центре кадра.

— Я знаю, что сейчас на меня смотрит весь мир, но обращаюсь я не к нему, — сказала Джо в камеру. — Я разговариваю с вами — пассажирами рейса четыре-один-шесть. Я знаю, что вы ничего не понимаете и злитесь. На вашем месте я бы чувствовала себя так же. Но для меня ситуация выглядит иначе. Дамы и господа, вы должны знать, что происходит. Вы заслуживаете знать то же, что знает экипаж.

Гудели двигатели. В салоне их гул был единственным звуком. Все пассажиры на борту сидели либо в своих, либо в бесплатных наушниках от авиакомпании, розданных бортпроводниками. Все внимательно смотрели новости.

— Я не стану приукрашивать, — продолжила Джо. — Семью нашего капитана похитили. Его жену, десятилетнего сына и десятимесячную дочь прямо сейчас удерживают в заложниках на земле в Лос-Анджелесе. Человек, который это сделал, обещал их убить, если капитан не разобьет самолет.

Женщина в первом ряду вскрикнула так громко, что Келли вздрогнула. Папочка со скрещенными на груди руками наблюдал за пассажирами и сканировал атмосферу. Ему отводилось выслеживать возможного сообщника — кого-нибудь, кто занервничает или будет подозрительно озираться. Глянув на Джо, Папочка подбадривающе кивнул.

— Лично я летаю с капитаном Хоффманом уже около двадцати лет, — говорила она. — Я знаю этого человека. Я его знаю. Нет ни единого шанса, ни единой возможности, что он разобьет самолет. Ни единой. И больше я об этом говорить не буду, потому что говорить об этом нечего.

Но прежде чем продолжить, я хочу обратиться к тебе, — процедила Джо, сузив глаза и подавшись вперед. — К тебе, больной ты сукин сын, где бы ты ни был. Думаешь, тебе все сойдет с рук? Да ты понятия не имеешь, кто тебя сейчас ищет. И тебя найдут, я это гарантирую. И гарантирую еще кое-что.

Она поправила шарф.

— Семья, которую ты захватил? Все выживут. А этот самолет? Не разобьется.

Келли чуть расправила плечи. Папочка сжал зубы и крепче уперся ногами.

— А теперь поговорим о масках. Почему мы их выпустили? Чтобы защититься. Да, дамы и господа. Этот маньяк и нас втянул в свой извращенный план.

Джо почувствовала, как забилось ее сердце — прямо как перед важным признанием. Когда страшно и хочется сбежать или передумать, но знаешь, что никак нельзя.

— Перед посадкой он заставит капитана выпустить из кабины в салон газ. Что это за газ? Ну, это нам неизвестно. Но мы предполагаем, что это что-то плохое, и исходим из того, что это что-то плохое.

Слушайте. Чтобы там ни было, никому точно не надо, чтобы вы этим надышались. Потому и потребовались маски. Бортпроводники вас проинструктируют и подготовят. Но вот что нужно знать в первую очередь, что нужно помнить с этого самого момента и вплоть до того, как шасси самолета коснутся земли в Нью-Йорке.

Она сделала шаг вперед.

— Мы выдержим. Мы будем работать сообща. Мы защитим друг друга. И все вместе — пассажиры, бортпроводники и пилоты — мы покажем этому чудовищу, что нас нельзя запугивать и шантажировать, а еще нас нельзя победить.

Джо замолчала. Она понятия не имела, как все это пришло в голову. Она поставила себе цель, открыла рот — и слова вылетели сами собой. Мысли бегали. Она что-нибудь пропустила? Она даже не помнила, что именно уже сказала.

— В детстве папа мне говорил: «Крепче держись в седле и не забывай про шпоры». Дамы и господа, у нас только один выход. Довериться друг другу и объединиться. Для нас честь быть здесь с вами и служить вам. Крепче держись в седле и не забывай про шпоры — мы начинаем.

Келли нажала на красную кнопку. Телефон со слабым писком прекратил запись.