В рубрике «Пересмотрел» — «На бойком месте», мюзикл по не самой известной пьесе Островского. 14-летний я его очень котировал, потому что там играют Кортнев и Пельш, а я уже был фанатом группы «Несчастный случай». Если оценивать фильм трезво, то это, скорее, недоразумение, пусть и забавное. И дело не в актерской игре, например, Расторгуева (он как раз на удивление аутетентичен) или Булдакова с Безруковым. Но просто в принципе непонятно, зачем режиссер Сахаров, в советское время снимавший то «Коллег» по Аксенову, то кинокартины про целинников и колхозы, сделал вот это — и умер вскоре после премьеры. Композитор Геннадий Гладков тоже уже не в лучшей форме, шедевра уровня «Бременских музыкантов» больше, похоже, не выдаст. Хотя я и некоторые песни из «На бойком месте», честно, помню и напеваю (не только те, что пели Кортнев и Пельш, кстати). А вот кусок с цыганами, которых и в пьесе-то не было, точно лишний — и сюжет тормозит, и смотрится пятой ногой, и безвкусицей отдает. До цыган можно смотреть, потом выключайте.

Для пятилетнего человека, который о ней не знает, эта война идет вот так:

— Мама теперь все время смотрит в телефон.

https://holod.media/2022/05/13/kids-about-war/

Свежая Яковлева внезапно на «Холоде», прекрасный текст.

Нет, взмах крыла бабочки не рождает ураганов, а бесследно исчезает, порождая цепочку вихрей, передающих энергию и информацию все более и более мелким вихрям, пока и энергия, и информация не исчезнут в хаосе флуктуаций.

https://gorky.media/reviews/padenie-sfericheskogo-buterbroda-v-vakuume/

Александр Наумович Солодкин продает свою квартиру. Свечку не держал, но увидел в 2ГИС, что в доме 17 по улице Шевченко, кажется, выставлены на продажу вообще все квартиры (а что-то случилось?) — от 54 млн до 69 млн рублей, налетайте. Соседями Солодкина в доме, где он возглавляет ТСЖ «Согласие», согласно различным источникам, были владелец «Сибирь девелопмент» Дмитрий Хмельницкий, покойный сенатор Алексей Беспаликов, экс-зять Виктора Толоконского Игорь Мордкович, гендиректор «ВИНАПа» Юрий Верясов и другие хорошие люди, в том числе и обвиняемые в связях с разными нехорошими группировками. Как человек, десять лет назад писавший про «дело Солодкиных» километровые репортажи, отношусь к Александру Наумовичу с интересом и уважением. Надеюсь, он сумеет найти покупателя на четырехэтажную квартиру. Место-то бойкое хорошее.

Бродский несколько раз планировал подобный брак и ближе всего подошел к этому весной 1972 года, когда подал заявление в ленинградский ЗАГС со стажировавшейся в Ленинграде американской слависткой Кэрол Аншютц. Но тут вмешались семейные обстоятельства его невесты. Ее отец, карьерный американский дипломат, был по роду своей деятельности связан с американскими спецслужбами, о чем было отлично известно КГБ. Это, конечно, рождало в сознании наших спецслужбистов фантасмагорическую картину: неподконтрольный им писатель мало того, что печатается на Западе, еще и получает привилегию свободно пересекать границу СССР, доступную только проверенным, лояльным персонажам, причем оказывается семейными узами связан с людьми из американских спецслужб.

https://www.kommersant.ru/doc/5353912

Про попытку брака помню, а про американские спецслужбы до этого интервью Морева не знал, почему-то очень смеюсь.

Гаечка вышла замуж за Вжика и родила 42 мышемухов, если верить свежему фильму «Чип и Дейл спешат на помощь». Я не то что прямо удивлен, хотя представлять ее тройничок с бурундучками проще, но мышь (еще до Алисы Селезневой и Маши Старцевой!) была моей первой любовью, и некоторые эмоции я все же испытываю.

Начал день с шок-контента — поделись с миром.

Берлинский школьник Карл Штерн благодаря протекции знаменитого боксера Макса Шмелинга начинает учиться боксировать и обретает веру в самого себя. Время, между тем, довольно неподходящее: на дворе 1935-й, три года до Хрустальной ночи, а Штерн — еврей. Роман встраивается в длинный ряд произведений о Холокосте, описывая события в Германии до начала Второй Мировой войны. Ощущением, что ад вот-вот разверзнется, а очень многим это устраивает, роман Роберта Шареноу (как опять-таки многие тексты на эту тему) до боли напоминает нынешние переживания всех, кто против и в шоке от тех, кто zа. После злосчастного опыта немцев не должно, казалось бы, такое повторяться, однако повторяется же. «Берлинский боксерский клуб» основан на реальной истории Шмелинга, который якобы спас во время погромов двух детей-евреев, но никогда не рассказывал об этом. Именно его, а не Карла, в этом смысле можно назвать главным героем книги. Выбор между страхом всё потерять и стремлением жить по совести — всё-таки основной в такие тёмные времена.

— Макс, этот твой портрет не продается, — сказал мой отец.

— Я хорошо заплачу.

— Но это последняя оставшаяся у меня работа Гросса. А я обязательно стараюсь оставить себе хотя бы по одной вещи каждого художника, с которым мне посчастливилось работать.

— Не жадничай, покажи портрет. Анни его еще не видела.

Отец страдальчески закатил глаза.

— Ну если ты так настаиваешь… Карл, сходи принеси портрет герра Шмелинга работы Гросса. Он в подвале, в семнадцатой ячейке.

Одну из стен подвала целиком занимал деревянный стеллаж с высокими узкими ячейками. В ячейке номер семнадцать оказалось несколько работ Георга Гросса: говоря, что портрет Макса Шмелинга — последняя из оставшихся, отец просто набивал ей цену. На самом деле картин Гросса — так же как Отто Дикса, Макса Бекмана, Эмиля Нольде и других экспрессионистов, которых раньше выставлял мой отец, — после наложенного нацистами на их творчество запрета никто не покупал. Подвальный стеллаж был буквально забит непроданными шедеврами.

Изрядно покопавшись, я наконец отыскал портрет Макса. Гросс изобразил его в профиль, голым по пояс, в ярко-синих боксерских трусах и с выставленными вперед сжатыми кулаками. Голова наклонена чуть вперед, глаз почти не видно в зловещей тени надбровных дуг, толстые контрастные мазки подчеркивают рельеф мускулатуры на руках. Каждая черточка дышала мощью, уверенностью и угрозой. Я стер с холста толстый слой пыли и отнес его наверх.

— Да, это именно тот портрет! — воскликнул Макс.

— Ах, Макс, какая красота! — отозвалась Анни. — Ты на нем гораздо стройнее, чем сейчас.

— Я позировал для него несколько лет назад, — со смехом ответил Макс, шутя потирая бицепс. — И с тех пор порядком мускулов нарастил.

— Я просто обязана купить этот портрет, — сказала Анни. — Зиг, сколько ты за него хочешь?

— Видите ли, мне бы очень не хотелась с этой вещью расставаться, — сказал отец. — А кроме того, Макс, у тебя же дома полно зеркал. Вот в них на себя и любуйся.

— В зеркале себя в профиль поди рассмотри, — лукаво усмехнулся Макс.

— Картина нужно не ему, а мне, герр Штерн, — сказала Анни. — Она бы скрашивала мне разлуку с Максом, когда он уезжает на свои соревнования.

Насколько я мог судить, за весь вечер отец продал одну-единственную вещь — пейзаж Харцеля, купленный Максом. И это было для него настоящей катастрофой.

— Прошу вас, герр Штерн.

— Что ж, пожалуй…

Но прежде чем отец успел назвать цену, Макс взглянул на меня и воскликнул:

— Постой! А давай заключим с тобой сделку.

— Сделку? — переспросил отец.

— Да. Ты дашь нам портрет, а я за это учу твоего сына боксу.

Обступившая нас публика одобрительно зашумела.

— Индивидуальные занятия боксом с сильнейшим в Европе тяжеловесом — это очень дорого стоит.

— Занятия боксом? — ошеломленно повторил отец. — Но мой сын собирается связать свое будущее с искусством, а не с боксерским рингом.

— Бокс тоже своего рода искусство.

— Зачем ему учиться боксировать? — спросил отец.

— Мальчик, Зиг, должен уметь за себя постоять, — ответил Макс. — И Карл, похоже, недавно на собственной шкуре в этом убедился.

Кое-кто из посетителей захихикал. У меня кровь прихлынула к лицу — каждый удар пульса теперь еще больнее обжигал мои ссадины и синяки. Но предложение Макса показалось очень заманчивым. Да и кто из мальчишек отказался бы учиться боксу у чемпиона?

— Ну что, парень, хочешь заниматься со мной?

Все смотрели на меня и ждали ответа. Мне страшно хотелось крикнуть «да», но я понимал, что отец все еще надеется получить за портрет деньги. Он сверлил меня взглядом: откажись, откажись. Выговорить я так ничего и не решился, но голова моя как бы сама собой кивнула в знак согласия. На мгновение губы отца гневно искривились, однако он тут же взял себя в руки.

— Как я вижу, он хочет. А ты что скажешь, Зиг?

Все взоры обратились на отца — ему не оставалось ничего, кроме как согласиться.

— Я вижу, что фрау Ондра очень хочет этот портрет, — сказал отец, — и не считаю себя вправе перечить воле прекрасной женщины.

— Отлично, договорились, — сказал Макс и скрепил сделку рукопожатием с отцом. — Жду твоего сына в Берлинском боксерском клубе.