В России нет ни одного стартапа-«единорога», свидетельствуют результаты исследования экспертов Российской кластерной обсерватории (РКО) Института статистических исследований и экономики знаний (ИСИЭЗ) НИУ ВШЭ.

<...> Как минимум четыре действующих (Acronis, Revolute, OCSiAl, InDriver) и еще два бывших «единорога» (Arrival и Yandex) полностью покинули Россию или зарегистрировали головные офисы вне ее пределов.

https://thebell.io/v-rossii-net-ni-odnogo-startapa-edinoroga-issledovanie

Страшна вырубай

Хорошее интервью Андрея Ванденко: «Я знаю своё место — я журналист, который должен попытаться вытащить эксклюзив из ньюсмейкера».

Прокламируемые задачи развития отодвигаются мгновенно, если это ведет хоть к малейшему ослаблению контроля. Потому что шизоидальная упертость в контроль — это сейчас базовая, скажем так, энцефалограмма управленческого мозга. <...> Осмысленная децентрализация — единственный бескровный путь для того, чтобы страна поменялась. Но эта идея идет в противоход с идеей бесконечного удержания власти.

https://thebell.io/nas-budet-silno-menshe-ekonomist-natalya-zubarevich-o-bednosti-vymiranii-i-neizuchennoj-rossii

Книгу о падении Берлинской стены «Коллапс» я увидел на КРЯКК два года назад, но не купил тогда, унеся со стенда издательства Individuum кучу других книжек. Дозрел до нее в этом году, когда надежды на то, что и наша условная Стена тоже падет, стали призрачнее некуда. Но немцы даже накануне 9 ноября 1989 года не верили, что границы откроются, будто подбадривает нас профессор истории Мэри Элиз Саротт. В «Коллапсе» она, опираясь на архивы Штази и свои беседы с очевидцами и участниками, указывает, что падение стены было насколько неизбежным (система сгнила и жрала себя сама, а низы устали терпеть), настолько же и случайным. В сочетании обстоятельств, о которых пишет Саррот, дикий коммуникационный провал на пресс-конференции, где СМИ узнали об открытии границ, впечатляет меня больше всего. И в тексте для брифинга были допущены косяки, потому что райтеры хотели как лучше, и с текстом этим никто толком не ознакомился предварительно, даже тот, кто его зачитал. Эта глава читается как экшен — повезло, что с хэппи-эндом.

Между паузами и «эм» Гюнтер Шабовски продолжал говорить, что партия решила «издать закон, который позволит любому гражданину… эмигрировать». Сейчас, сказал Шабовски, он зачитает текст новых правил, как только найдет его. Он принялся рыться в толстой стопке бумаг. Теперь не только Мишель Нойберт, но и немецкоговорящий звукооператор NBC Хайнрих Уоллинг выглядел ошарашенным. Том Брокау вопросительно посмотрел на Уоллинга, и тут прошептал ему по-английски: «Это конец холодной войны». Через десять дней в колонке газеты New York Times Брокау вспоминал свое изумление. Это было настолько поразительно, словно «некая инопланетная сила» из космоса захватила весь зал, писал он.

Тут же разразился шквал вопросов на немецком языке. «Без паспорта? Без паспорта?» — кричал один репортер. «Когда это вступает в силу?» — кричал другой. Этот неконтролируемый всплеск эмоций явно раздражал Шабовски и сбивал его с толку. Пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, он в смятении начал говорить толпе: «Итак, товарищи!», однако обращение «товарищи» годилось для других членов партии, но никак для мировых СМИ. Отвлекшись на поиск текста среди своих бумаг, он по ошибке заявил журналистам, что им уже раздали копии.

Шабовски все очевиднее раздражался, продолжая ворошить свои бумаги, и лишь благодаря помощи референта смог наконец-то отыскать текст, составленный группой четырех чиновников. Словно решив наверстать упущенное время, он начал очень быстро читать текст вслух. Изумленные журналисты слушали, как он произносит слова с такой скоростью, что их едва удавалось разобрать: «Допускается подача заявок на частные поездки в зарубежные страны без предъявления обоснований — причин поездки — или связей с родственниками. Разрешение будут выдаваться в кратчайшие сроки». Иными словами, этот текст, вопреки предисловию Шабовски, касался не только эмиграции, но и частных путешествий и коротких поездок. Некоторые репортеры в зале, не в силах сдержаться, стали перебивать Шабовски. Один снова спросил про паспорт. Шабовски снова не ответил. Безостановочно посыпались другие вопросы. Петер Бринкман выкрикнул по-настоящему принципиальный вопрос: «Когда это вступает в силу?» Шабовски пробежался взглядом по незнакомому тексту и наткнулся на слово «немедленно».

Теперь Брокау, его съемочная группа и остальные собравшиеся сконцентрировали на Шабовски все свое внимание. В частности, журналистам телеграфных агентств (например, корреспонденту Associated Press рядом с Брокау) требовалось во чтобы то ни стало первыми сообщить важные новости, а эти новости казались действительно сенсационными. Некоторые репортеры покинули зал, пока Шабовски еще говорил. Журналисты, у которых не было ранних прототипов сотового телефона или же редакции поблизости, хотели первыми попасть в телефонную кабинку восточноберлинского пресс-центра. Их оказалось немного, и за ними наблюдал смотритель, который, как все знали, должен был подать сигнал Штази, прежде чем дать корреспондентам доступ к телефонным линиям. Драгоценное время тратилось на ожидание, пока Штази подготовит свою записывающую аппаратуру. Брокау и его группе повезло — в их автомобиле имелся телефон, который, в отличие от прототипов мобильных, отлично работал. Настроение команды NBC внезапно изменилось: они уже не с ужасом ждали забронированное интервью Шабовски, а с нетерпением его предвкушали. Это будет эксклюзив, которые хотели бы заполучить все. Нойберт начала про себя планировать, как им поскорее выйти из аудитории и подготовиться к беседе.

Раздавались новые вопросы, например: «Касается ли это Западного Берлина?» Шабовски не ответил. Вопрос прозвучал снова. Шабовски неохотно взглянул на текст еще раз и к своему удивлению обнаружил в нем слова «Берлин (Западный)». Взволнованный и удивленный, он подтвердил, что это объявление относится и к Западному Берлину.

«Как я встретил вашу маму» — сериал года. Да, я впервые посмотрел все 208 эпизодов в этом году.

Хорошо, что не раньше. Когда сериал вышел (2005), когда я о нем узнал (2008) или когда мне было столько же, сколько Теду в первом сезоне (2011), — я и сам был как Тед тогда, чаще вел себя как мудак (тех же эпох говорящий термин — «пиздострадание») и многое воспринял бы иначе. Сейчас, когда мне 37, я вижу, как Тед, Барни, Робин, даже Маршалл и Лили ведут себя как мудаки, но уже понимаю, почему так происходит. И люблю их всех.

Ненадежные рассказчики на каждом шагу, усиленные флэшбеками флэшфорварды, расемоновское построение и без того нелинейного нарратива («Горящий пчеловод», «Дейзи», «Пепельница»), десятки великих камео — о том, как сериал сделан, я говорил бы часами. Любимые эпизоды — «Плохие новости» (обратный отчет!) и «Путешественники во времени» (45 секунд!). Финал сперва оглушает, но потом осознаешь, что в нем больше жизненности, чем в обычных концовках ситкомов. КЯВВМ больше, чем просто ситком, true story.

Интересна еще одна общая для этих мужских персонажей черта — фрагментация образов возлюбленных. Если Барни делает это максимально гротескно и скабрезно, выражая инфантильные черты не скованной цензурой сексуальности (фиксация на женской груди, например, редуцирует женщину до части тела, эрогенной зоны), то Тед действует в романтической парадигме — не сводя возлюбленную к фетишизируемым привилегированным телесным зонам, а примеряя на каждую новую подружку одну роль — матери его детей. Собственно, его романтизм и состоит в такой не телесной, а воображаемой и отчасти социальной фрагментации объекта любви.

Ничего не читал про КЯВВМ во избежание спойлеров и читаю с удовольствием теперь. В статье «Реификация романтической любви и новые паттерны интимности в современном ситкоме» (про социальную моногамию и исповедальный дискурс очень круто) ничего нет про финал сериала, потому что она вышла в 2013 году. Но таких серьезных исследований про, казалось бы, несерьезное не хватает, читал бы и читал.

Вот тоже неплохо (на первых курсах такое любил писать, а потом осознал, что больше люблю литературоведение).

http://elar.uspu.ru/bitstream/uspu/13332/2/2020ivanitskayaks.pdf

«Внутривидовая конкуренция! Мы патриоты — они патриоты! Они хотят быть более главными патриотами и говорят: "Мы — патриоты настоящие, такие, что клейма ставить негде — а они патриоты поддельные"»

https://www.bbc.com/russian/features-58639201

Потрясающий лонгрид Би-би-си, уже второй за две недели; я бы хотел только такие тексты читать, раз уж сам больше не пишу.

Настроение для возвращения нашей нерегулярной рубрики. Стихотворение «Високосный год» я написал в троллейбусе №13 по пути в «Лучший дом города» вечером 10 декабря 2008 года — за две недели до расставания с девушкой. Я не думал, что все кончится так, и мысленно прощался как раз с другой жизнью. Не был тогда «неистребимо счастлив», это было самовнушение. Дальний Восток возник, потому что не хотелось, чтобы считывалось, что думал о Москве. Отсылка к «Осеннему крику ястреба» более чем откровенная: одно из главных стихотворений об отчаянии, на мой вкус, всегда его любил, особенно строчку про «астрономически объективный ад». Интересно, что я к моменту той поездки в троллейбусе не сказать чтобы много летал: за полтора года до этого в принципе впервые сел в самолет, путешествия у меня еще ассоциировались с поездами. Фотография была сделана в марте 2008-го, еще не знал, что год станет одним из самых важных. Саундтрек к прочтению — «Over Atlantic City» проекта Port Blue Адама Янга, больше известного по группе Owl City.

Пока медики боролись за жизнь папы римского, на площади Святого Петра по громкоговорителю на нескольких языках объявили: «Святой отец ранен. Давайте вознесем молитвы за его скорейшее выздоровление». Репортер «Радио Ватикана» Бенедетто Нардаччи, который вел прямой эфир с места покушения, тогда сказал: «Впервые о терроризме говорят даже в Ватикане. В месте, где всегда передавались послания любви, гармонии и мира».

https://daily.afisha.ru/relationship/21216-bog-terrorist-i-sovetskiy-soyuz-istoriya-samogo-gromkogo-pokusheniya-na-papu-rimskogo/

Интересная история, ничего про нее раньше не читал. Вообще, конечно, удивительно: в буквальном смысле сумасшедший тип вошел в историю одним преступлением, которое впоследствии еще и монетизировал, просто потому что люди велись.

«Многочисленных Катерин» я полюбил четыре года назад и ни одну книгу Джона Грина не открывал отчего-то с тех пор. Наверное, жаль было тратить деньги на guilty pleasure (взял эту на гаражной распродаже) — иначе не назвать книжки и фильмы про/для подростков, не столько напоминающие об отрочестве и юности, сколько показывающие, каковыми они у меня не были. И «Бумажные города» из той же оперы. Для Квентина задача найти Марго по оставленным эксклюзивно для него перед ее внезапным исчезновением подсказкам (в кучке «хлебных крошек» есть даже поэма Уолта Уитмена — какой поэт был бы уместен в русском ремейке, интересно) становится важнее всего на свете, включая выпускной. В расследовании и отчаянном автопутешествии из Флориды в Нью-Йорк, где скрывается еще один «бумажный город», помогают друзья, и так много жизни в книжных жизнях этих героев, что неясно, как взрослому Грину удается это передать и как я жил без этой книги раньше. В экранизации Марго играет Кара Делевинь — надо посмотреть, еще ведь одно guilty pleasure.

— Квентин, — спросила мама, — ты в среду вечером видел Марго?

Я вошел в столовую и встал, привалившись спиной к стене, напротив незнакомца. Ответ на такой вопрос я уже обдумывал.

— Да, — сказал я. — Она где-то в полночь появилась у окна, мы поговорили, а потом ее поймал мистер Шпигельман и увел домой.

— А... после этого ты ее не видел? — поинтересовался отец Марго. Он казался довольно спокойным.

— Нет, а что?

Мне ответила ее мама — довольно взвинченным голосом.

— Видишь ли, Марго, похоже, сбежала. Опять. — Она вздохнула. — Это уже какой... четвертый раз, Джош?

— Да я уже со счета сбился, — ответил тот.

Тут заговорил незнакомец:

— Вы к нам обращаетесь в пятый раз. — Кивнув мне, он представился: — Детектив Отис Уоррен.

— Квентин Джейкобсен.

Моя мама положила руки на плечи миссис Шпигельман.

— Дебби, — сказала она, — как я тебе сочувствую. Это так фрустрирует.

Мне этот фокус был знаком. Это специальный психологический трюк, называется «эмпатическое слушание». Ты называешь чувства другого человека, чтобы у него создалось ощущение, будто ты его понимаешь. Мама на мне постоянно практикуется.

— Меня это не фрустрирует, — ответила миссис Шпигельман, — меня это достает.

— Да, — подтвердил мистер Шпигельман, — после обеда придет мастер. Мы меняем замки. Ей уже восемнадцать. Ну, то есть детектив сказал, что мы ничего не сможем сделать...

— Ну, — перебил детектив Уоррен, — я не совсем так выразился. Я сказал, что она уже не несовершеннолетний ребенок, пропавший без вести, у нее есть право уходить из дома.

Отец Марго продолжил разговор с моей мамой:

— Мы учебу в колледже с радостью оплатим, но с этой... этой глупостью мы мириться не можем. Конни, ей уже восемнадцать! А она такая эгоцентричная! Ей пора бы научиться оценивать последствия своих поступков.

Мама сняла руки с плеч миссис Шпигельман:

— Я бы сказала, что ваши действия должны быть продиктованы любовью.

— Конни, она не твоя дочь. Она не об тебя последние десять лет ноги вытирал. Нам надо еще о другом ребенке позаботиться.

— Да и о себе тоже, — добавил ее муж. Потом он посмотрел на меня: — Квентин, мне очень жаль, что она и тебя в свои игры втянуть пыталась. Представляешь, как... Как нам неловко. Ты отличный парень, а она... ну...

Я уже был немного знаком с родителями Марго, но в тот день они проявили себя на редкость мерзлотно. Охотно верю, что в среду они ее достали. Я посмотрел на детектива. Он перелистывал бумаги в папке.

— Раньше она всегда оставляла след из хлебных крошек, верно?

— Полунамеки, — сказал отец Марго. — Перед тем как сбежать в Миссисипи, она ела суп с вермишелью в виде букв и оставила в тарелке четыре буквы: М, И, С, П. Поняв, что мы ее сообщение не разгадали, Марго очень разочаровалась, хотя, когда она наконец вернулась, я ей высказал: «И как мы тебя могли найти по единственному слову Миссисипи? Это большой штат, Марго!»

Детектив откашлялся:

— А когда она ночью ушла в Диснейленд, то оставила подружку Микки-Мауса на своей кровати?

— Да, — согласилась ее мать. — Подсказки были. Идиотские. Вы бы из них ничего не поняли, поверьте мне.

Детектив поднял глаза:

— Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, но мы не в состоянии заставить ее вернуться домой. Думаю, вам не следует ожидать, что ваша дочь объявится в ближайшем будущем.

— Я уже и не желаю видеть ее у себя дома. — Миссис Шпигельман поднесла к глазам платочек, хотя дрожащим от слез ее голос назвать было сложно. — Я знаю, что это звучит ужасно, но это правда.

— Деб, — сказала мать своим терапевтическим голосом.

Миссис Шпигельман покачала головой — едва заметно.

— Что мы можем сделать? Мы сообщили детективу. Подали заявку. Она уже взрослая, Конни.

— Но она — член твоей семьи, хоть и взрослая, — все еще спокойно сказала моя мама.

— Ой, да ладно, Конни. Ты считаешь ненормальной мою радость по поводу того, что она убралась? Конечно, это ненормально. Но откуда взялась эта ненормальность, если не от нее! Как искать человека, который заявляет, что вы меня не найдете, но в то же время оставляет подсказки, которые ни о чем не говорят, и постоянно сбегает? Никак не найдешь!

У проекта Priroda свежая пластинка Järvet Sessions, рекомендую.

И все доступные альбомы в ночи переслушал: очень хорошие.

Осознал вдруг, что седьмое, а значит, месяц прошел с моей командировки в Хабаровск, о которой говорить не хочется, а забыть пока не получается. Зато автопортрет из туалета «Городского дома культуры» в айфоне остался. Как пруф.

В этой готовности разыграть преступление как шахматную партию и решить как математическое уравнение — не только понимание условности детективной интриги, которой не на пользу излишний психологизм, но и общее отношение к людям: убежденность в том, что все способны на всё.

https://polka.academy/materials/802

Я люблю «Убийство Роджера Экройда», но немного устал, что все его описывают через уникальность и абсолютность. И я сомневаюсь, что никто из писателей-детективщиков не повторил за Агатой Кристи именно эту «долгоиграющую матрицу жанра». Проверять, так ли это, лень, но ощущение от статьи такое себе.

А также вспомнил, как прочитал осенью 2006 года в ФМШ НГУ спецкурс про детективную литературу как жанр. Единственный мой преподавательский опыт, в общем-то. Было пять девочек и четыре мальчика — Святослав, Мстислав, Ростислав, Темирхан.

Впрочем, может, так и задумано: иллюстраций нет, потому что в современной городской среде за редким исключением не на что смотреть, а то, что есть, лучше бы глаза и вовсе не видели. Интуитивно это всегда было понятно, но теперь появилась специальная книга, автор которой помогает нам подобрать нужные слова, чтобы облечь в них ужас и безысходность.

https://gorky.media/reviews/kak-zhal-chto-my-zhivem-zdes/

Во-первых, название рецензии (и название одной из глав книги, о которой идет речь) резонирует с мыслями о городе, которые меня посещают в последнее время. Во-вторых, Иван Козлов на «Горьком» пишет лучшие, по-моему, книжные рецензии по состоянию на сейчас.

Нейтан Филлион с 2018 года играет в сериале «Новичок»: его герой решает бороться с кризисом среднего возраста, устроившись в полицию Лос-Анджелеса, и доказывает тем, кто в нем сомневается, что он не совсем еще дед.

Если сравнивать с «Каслом», то, конечно, пресно, поэтому мы подсели на «Новичка» со второй попытки. Но можно не сравнивать и в каждой серии просто кайфовать от трех (по числу патрульных экипажей) сюжетных линий и легкости, с которой они параллелятся и/или пересекаются в финале. И то, с каким достоинством несут службу эти копы, тоже, конечно, очень цепляет.

Если и хочется сравнивать, то с русским сериалом «Проект “Анна Николаевна”» — у него вышел второй сезон. Гармаш с сотрудниками переезжают в Москву и вынуждены служить на неведомой им территории, попутно продолжая осваивать законы роботехники. Каждая серия по-прежнему содержит оригинальное преступление и интересное расследование. А теперь еще и много красивой Москвы в кадре.

Вот бы все полицейские были такими, как в этих сериалах, но, увы, нет.