Forwarded from Тайные места Питера и Ленобласти
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🤗6❤3
Город, которого нет, и музыка, которая вечна: почему «Брисбен» Водолазкина — это больше, чем просто роман
Есть авторы, чья фамилия сама по себе становится знаком качества. Для меня Евгений Водолазкин — именно такой писатель. Я открыла его для себя в 2015 году, когда он выступал автором текста для Тотального диктанта, и с тех пор прочитала всё, что вышло из-под его пера. Это редкостное чувство, когда, закрывая последнюю страницу, ощущаешь, будто прожил не одну жизнь, а сотни. И каждый раз — на разломе эпох.
Из четырёх его знаковых романов — «Лавр», «Авиатор», «Брисбен» и «Чагин» — обычно большей популярностью пользуются первые два. И это понятно: «Лавр» — удивительное, сбалансированное и живое странствие по средневековью, непрерывный диалог с Богом и любимой, который у меня вызвал невольную ассоциацию с Гессе и его «Нарциссом и Златоустом».
«Авиатор» же цепляет тонким эхом «Цветов для Элджернона» — той же щемящей хрупкостью сознания, когда герой пытается удержать ускользающее «я» между дореволюционным Петербургом и 1999 годом. Кстати, очень советую посмотреть и прошлогодний фильм, снятый по этой книге. Картина получилась невероятно красивой, и хотя внешне сюжет сохранён, это всё же иная история. Создатели фильма ввели новых персонажей, сместили акценты, и на первый план вышли совсем другие смыслы и личные драмы — в книге они иные, более глубокие и не столь очевидные. Книга Водолазкина глубже, она оставляет пространство для тишины и размышления, фильм же — эмоциональнее, он действует напрямую, через образ и звук. Две эти версии не соперничают, а дополняют друг друга. Читать «Авиатора» — чтобы почувствовать жизнь на вкус, смотреть — чтобы увидеть её цвет.
Но даже на их фоне «Брисбен» стал для меня потрясением. И дело здесь не только в литературном мастерстве, но и в том, насколько личной оказалась эта история.
Сюжет романа, на первый взгляд, прост. Это история Глеба Яновского, всемирно известного гитариста-виртуоза. Мы видим его взросление в Киеве, поступление на филфак ленинградского университета, эмиграцию в Германию, головокружительный взлёт к славе — и страшный удар: болезнь Паркинсона, которая отнимает у музыканта возможность играть. Автор строит повествование как полифоническое произведение: нижний голос — рассказ от третьего лица о прошлом — перемежается с верхним — дневником героя от первого лица в настоящем, создавая эффект голограммы, где каждый эпизод высвечивает личность целиком.
Для меня эта книга стала невероятно близкой тем, что всё это — моё собственное детство. Личный дневник, уроки в музыкальной школе, постановка руки «домиком» и игра кистевым движением на домре, тремоло, мучительные попытки постичь обращения трезвучий, секстаккорды и квартсекстаккорды… Для кого-то это «что-то на шаманском», но для меня и для героя Водолазкина — это ткань бытия. Помню, как в детстве на уроках сольфеджио нас учили, что начало нашей белорусской «Купалинки» — это интервал чистая квинта, и этот звук навсегда врезался в память. Позже я и сама играла «Купалинку» на домре, пела её в хоре — эта песня была частью моего музыкального взросления. И вдруг в романе Глеб Яновский играет ту же самую «Купалинку» — но уже в Нью-Йорке. В этот момент музыка становится мостиком между его киевским детством и мировой сценой, а между мной и книгой возникает странное, почти интимное чувство: будто наши с Глебом жизни на миг соприкоснулись. Читая эти страницы, я чувствовала себя не читателем, а соавтором воспоминаний.
Но Водолазкин был бы не Водолазкиным, если бы ограничился бытописанием музыкальной школы. Через своего героя он выводит три важнейшие идеи о сути музыки, которые затем проецируются на саму жизнь.
Во-первых, музыкальное произведение должно рождаться заново при каждом исполнении, иначе это мёртвая копия.
Во-вторых, у музыки есть небесный прототип, который композитор лишь «улавливает» из высших сфер.
И в-третьих — и это самое главное — музыка не отражает жизнь, она её продолжает. Она расширяет обыденность, выводя её в иные измерения, словно роутер, соединяющий наш «компьютер» с сетью.
Есть авторы, чья фамилия сама по себе становится знаком качества. Для меня Евгений Водолазкин — именно такой писатель. Я открыла его для себя в 2015 году, когда он выступал автором текста для Тотального диктанта, и с тех пор прочитала всё, что вышло из-под его пера. Это редкостное чувство, когда, закрывая последнюю страницу, ощущаешь, будто прожил не одну жизнь, а сотни. И каждый раз — на разломе эпох.
Из четырёх его знаковых романов — «Лавр», «Авиатор», «Брисбен» и «Чагин» — обычно большей популярностью пользуются первые два. И это понятно: «Лавр» — удивительное, сбалансированное и живое странствие по средневековью, непрерывный диалог с Богом и любимой, который у меня вызвал невольную ассоциацию с Гессе и его «Нарциссом и Златоустом».
«Авиатор» же цепляет тонким эхом «Цветов для Элджернона» — той же щемящей хрупкостью сознания, когда герой пытается удержать ускользающее «я» между дореволюционным Петербургом и 1999 годом. Кстати, очень советую посмотреть и прошлогодний фильм, снятый по этой книге. Картина получилась невероятно красивой, и хотя внешне сюжет сохранён, это всё же иная история. Создатели фильма ввели новых персонажей, сместили акценты, и на первый план вышли совсем другие смыслы и личные драмы — в книге они иные, более глубокие и не столь очевидные. Книга Водолазкина глубже, она оставляет пространство для тишины и размышления, фильм же — эмоциональнее, он действует напрямую, через образ и звук. Две эти версии не соперничают, а дополняют друг друга. Читать «Авиатора» — чтобы почувствовать жизнь на вкус, смотреть — чтобы увидеть её цвет.
Но даже на их фоне «Брисбен» стал для меня потрясением. И дело здесь не только в литературном мастерстве, но и в том, насколько личной оказалась эта история.
Сюжет романа, на первый взгляд, прост. Это история Глеба Яновского, всемирно известного гитариста-виртуоза. Мы видим его взросление в Киеве, поступление на филфак ленинградского университета, эмиграцию в Германию, головокружительный взлёт к славе — и страшный удар: болезнь Паркинсона, которая отнимает у музыканта возможность играть. Автор строит повествование как полифоническое произведение: нижний голос — рассказ от третьего лица о прошлом — перемежается с верхним — дневником героя от первого лица в настоящем, создавая эффект голограммы, где каждый эпизод высвечивает личность целиком.
Для меня эта книга стала невероятно близкой тем, что всё это — моё собственное детство. Личный дневник, уроки в музыкальной школе, постановка руки «домиком» и игра кистевым движением на домре, тремоло, мучительные попытки постичь обращения трезвучий, секстаккорды и квартсекстаккорды… Для кого-то это «что-то на шаманском», но для меня и для героя Водолазкина — это ткань бытия. Помню, как в детстве на уроках сольфеджио нас учили, что начало нашей белорусской «Купалинки» — это интервал чистая квинта, и этот звук навсегда врезался в память. Позже я и сама играла «Купалинку» на домре, пела её в хоре — эта песня была частью моего музыкального взросления. И вдруг в романе Глеб Яновский играет ту же самую «Купалинку» — но уже в Нью-Йорке. В этот момент музыка становится мостиком между его киевским детством и мировой сценой, а между мной и книгой возникает странное, почти интимное чувство: будто наши с Глебом жизни на миг соприкоснулись. Читая эти страницы, я чувствовала себя не читателем, а соавтором воспоминаний.
Но Водолазкин был бы не Водолазкиным, если бы ограничился бытописанием музыкальной школы. Через своего героя он выводит три важнейшие идеи о сути музыки, которые затем проецируются на саму жизнь.
Во-первых, музыкальное произведение должно рождаться заново при каждом исполнении, иначе это мёртвая копия.
Во-вторых, у музыки есть небесный прототип, который композитор лишь «улавливает» из высших сфер.
И в-третьих — и это самое главное — музыка не отражает жизнь, она её продолжает. Она расширяет обыденность, выводя её в иные измерения, словно роутер, соединяющий наш «компьютер» с сетью.
1❤3
И тогда возникает главная мысль романа: жизнь самого Глеба Яновского — это и есть музыка. С ней происходит то же самое. Даже когда болезнь, казалось бы, ставит крест на будущем, дед Мефодий (один из самых мудрых персонажей в романе) говорит ему простую, но спасительную вещь: будущее отнять легко, потому что его ещё нет. Труднее отнять настоящее, а прошлое — и вовсе неизменно. И невозможно отнять вечность, потому что она у Бога. Не горюй, что у тебя нет будущего — оно лишь в твоих страхах и мечтах. Живи здесь и сейчас.
Название романа — это метафора, а не география. Брисбен — город в Австралии, куда всю жизнь мечтала уехать мать Глеба, чтобы обрести женское счастье. Но в художественном мире автора Брисбен становится аллюзией рая, того места, где все живы, куда можно позвонить и откуда могут позвонить тебе, даже если в реальности человек погиб.
Автор настойчиво раздвигает границы реальности. Утонувшая девочка Арина является 13-летнему Глебу во сне, живут в его сознании дореволюционные знакомые — пан Антон Поляковский и министр путей сообщения Клавдий Семёнович Немешаев, а мать, ставшая жертвой грабителей, звонит из Брисбена. Это не мистика ради мистики, а последовательное утверждение мысли, которая проходит через всё творчество писателя: времени в привычном понимании не существует. Жизнь не исчерпывается обыденностью, а вечность входит в нашу реальность здесь и сейчас.
Именно поэтому ключевой фразой романа становится оброненная душевнобольным немцем Францем-Петером фраза: «Жизнь — это долгое привыкание к смерти». Это не банальная подготовка к концу, а расширение горизонта восприятия, обретение способности видеть иной план бытия. Жизнь не заканчивается, она трансформируется. Как и музыка, она всегда больше себя самой.
Меня задел не только узнаваемый мир музыкальной школы. Меня поразила человечность, с которой Водолазкин подходит к герою. Спасение Глеба приходит не в виде чуда исцеления, а в выходе за пределы собственного эго. Когда в его жизни появляется смертельно больная дочь первой любви, девочка Вера, его собственная трагедия перестаёт быть доминантой. Борьба за её жизнь становится той самой музыкой, которая теперь звучит в нём. Водолазкин показывает: человек обретает смысл, когда начинает жить ради другого. И это не пафос, а тихое, будничное чудо.
Стоит отметить, что в «Брисбене» автор невероятно бережно прикасается к русско-украинской теме, пытаясь через судьбу героя, чьи корни переплетены, осмыслить истоки «взаимонепонимания». Это выглядит органично и мудро, без навязывания.
И, конечно, отдельное удовольствие — язык. Водолазкин-филолог играет словами, стилями и эпохами с такой виртуозностью, что каждое предложение хочется цитировать. Вот, например, описание проводов Глеба в Ленинград:
Это не просто проза, это музыка, записанная буквами.
Евгений Водолазкин сам говорит, что его 4 главных романа объединяет не сюжет, а идея времени — нашей конечности, с которой он как художник отказывается мириться. Если вы ещё не знакомы с его творчеством, «Брисбен» — идеальная точка входа. Но будьте готовы: эта книга не отпускает. Она заставляет пересмотреть своё отношение к прошлому, настоящему и к тем, кого мы считаем потерянными навсегда.
P.S. Для тех, кто хочет начать знакомство: «Лавр» подарит вам ощущение средневековой цельности мира, «Авиатор» (и его недавняя экранизация) — разговор о памяти и истории, а «Чагин» — историю о человеке, который помнит всё и вынужден нести этот груз. Но именно «Брисбен» остаётся для меня самой пронзительной и личной книгой. Возможно, потому что в ней так много правды о том, как музыка, однажды войдя в дом, остаётся в нём навсегда.
Название романа — это метафора, а не география. Брисбен — город в Австралии, куда всю жизнь мечтала уехать мать Глеба, чтобы обрести женское счастье. Но в художественном мире автора Брисбен становится аллюзией рая, того места, где все живы, куда можно позвонить и откуда могут позвонить тебе, даже если в реальности человек погиб.
Автор настойчиво раздвигает границы реальности. Утонувшая девочка Арина является 13-летнему Глебу во сне, живут в его сознании дореволюционные знакомые — пан Антон Поляковский и министр путей сообщения Клавдий Семёнович Немешаев, а мать, ставшая жертвой грабителей, звонит из Брисбена. Это не мистика ради мистики, а последовательное утверждение мысли, которая проходит через всё творчество писателя: времени в привычном понимании не существует. Жизнь не исчерпывается обыденностью, а вечность входит в нашу реальность здесь и сейчас.
Именно поэтому ключевой фразой романа становится оброненная душевнобольным немцем Францем-Петером фраза: «Жизнь — это долгое привыкание к смерти». Это не банальная подготовка к концу, а расширение горизонта восприятия, обретение способности видеть иной план бытия. Жизнь не заканчивается, она трансформируется. Как и музыка, она всегда больше себя самой.
Меня задел не только узнаваемый мир музыкальной школы. Меня поразила человечность, с которой Водолазкин подходит к герою. Спасение Глеба приходит не в виде чуда исцеления, а в выходе за пределы собственного эго. Когда в его жизни появляется смертельно больная дочь первой любви, девочка Вера, его собственная трагедия перестаёт быть доминантой. Борьба за её жизнь становится той самой музыкой, которая теперь звучит в нём. Водолазкин показывает: человек обретает смысл, когда начинает жить ради другого. И это не пафос, а тихое, будничное чудо.
Стоит отметить, что в «Брисбене» автор невероятно бережно прикасается к русско-украинской теме, пытаясь через судьбу героя, чьи корни переплетены, осмыслить истоки «взаимонепонимания». Это выглядит органично и мудро, без навязывания.
И, конечно, отдельное удовольствие — язык. Водолазкин-филолог играет словами, стилями и эпохами с такой виртуозностью, что каждое предложение хочется цитировать. Вот, например, описание проводов Глеба в Ленинград:
«Утренний поезд — испытание для провожающих. Вечерние проводы сменяются ночью, а ночь — великий примиритель. За ночь со многим свыкаешься. Утренний же поезд делит день на две части: с провожаемым и без него. Если это проводы на долгое время, день превращается в жизнь, её краткое изложение. Отсутствие уехавшего — зияюще, молчание его — гулко. Недопитый утренний чай на столе, влажное полотенце на крючке. Он как бы здесь ещё, и оттого так зримо его исчезновение».
Это не просто проза, это музыка, записанная буквами.
Евгений Водолазкин сам говорит, что его 4 главных романа объединяет не сюжет, а идея времени — нашей конечности, с которой он как художник отказывается мириться. Если вы ещё не знакомы с его творчеством, «Брисбен» — идеальная точка входа. Но будьте готовы: эта книга не отпускает. Она заставляет пересмотреть своё отношение к прошлому, настоящему и к тем, кого мы считаем потерянными навсегда.
P.S. Для тех, кто хочет начать знакомство: «Лавр» подарит вам ощущение средневековой цельности мира, «Авиатор» (и его недавняя экранизация) — разговор о памяти и истории, а «Чагин» — историю о человеке, который помнит всё и вынужден нести этот груз. Но именно «Брисбен» остаётся для меня самой пронзительной и личной книгой. Возможно, потому что в ней так много правды о том, как музыка, однажды войдя в дом, остаётся в нём навсегда.
1❤6👍1🔥1
«Чёт-нечет» Захара Прилепина: о том, как мы созданы литературой, почему век рифмуется с веком и где проходит линия разлома
О чём эта книга? (Спойлер: не о литературе)
Я открыла «Чёт-нечет» с простым любопытством: что скажет Захар Прилепин о русской прозе новых 16 лет? Оказалось, что книга — не о прозе и даже не о поэзии, она о природе русского раскола. О том, как одни и те же события раз за разом делят пишущих на два лагеря и о том, что этот раскол — не случайность, а судьба.
Автор предлагает смотреть на историю русской литературы через рифму веков.
В XIX веке были «нулевые» — тихие, домашние, где литераторы спорили о стихах, а не о жизни и смерти. Потом наступили «десятые» — 1812 год, война с Наполеоном, восстание декабристов. И литература раскололась.
В XX веке та же история: «нулевые» — символизм, футуристы, Горький, ещё живой Толстой, потом — 1914 год, мировая война, революция, Гражданская. И раскол.
В XXI веке повтор: «нулевые» — дружелюбные, почти семейные, потом 2014 год — Крым, Донбасс. И 2022-й. И снова черта.
Прилепин фиксирует закономерность: всякий раз, когда история набирает скорость, литература трещит по швам. Потому что литератор в России не ремесленник, а свидетель, и он не имеет права на нейтралитет.
О молчании как высшей форме достоинства
Меня больше всего задела в книге глава о Валентине Распутине. Не потому, что она самая сильная (хотя это так), а потому, что она — о тишине.
Захар рассказывает историю, которая тянет на притчу: он пробовался в телеведущие, и в административных бумагах увидел список потенциальных гостей. Напротив фамилии Распутина было написано: «Не придёт никогда».
Здесь автор делает наблюдение, которое я примеряю на себя: есть люди, которые говорят громко и много, и есть те, кто хранит тишину. Тишина Распутина была не от слабости — она была от силы, от понимания, что его место не на ток-шоу, а в литературе, и что слово, произнесённое вовремя, может быть сказано и через 10, и сто лет.
Сегодня, когда каждый считает своим долгом высказаться о любой ерунде, когда молчание воспринимается как слабость или трусость, Распутин напоминает: тишина — тоже ответ, и иногда самый достойный.
О верности как главной добродетели
Книга Захара Прилепина — галерея портретов, и у каждого портрета есть одна общая черта: верность. Верность своему пути, своей земле, своим идеалам — даже когда идеалы становятся неудобными, а земля — чужой.
Александр Проханов — человек, которого травили, гнобили, топили 33 года, а теперь политики говорят его словами, не ссылаясь на источник. Проханов отвечает: «Иконы не подписывают». Это не гордость, это достоинство человека, который сделал своё дело и не нуждается в признании.
Станислав Куняев — поэт, которому выпало перешагнуть за 90. Он «крепкий, похожий на землепроходца, а не поэта». Он отстаивал свою правду семь десятилетий — и дождался, когда история подтвердила её.
И здесь автор делает важный вывод: верность не гарантирует победы при жизни, но она гарантирует, что после смерти тебя не нужно будет переписывать.
О том, что ела, пила и слушала предвоенная Москва
Эта глава смыла во мне хрестоматийную извёстку. Мне возвращали память.
Захар (через книгу Сергея Белякова) рисует Москву 1939–1941 годов. И эта Москва — не та, которую я знаю по школьным схемам: в ней — джаз, балеты, Шостакович, Прокофьев, Рихтер; в ней — рестораны до четырёх утра, живые стерляди в магазинах, бананы, апельсины, шампанское; в ней — парк Горького с аттракционами, лекциями учёных и балетом на воде.
Автор не отрицает репрессий, но напоминает: советский проект был не ГУЛАГом, а цивилизацией, которая хотела, чтобы её граждане обладали эстетическим вкусом, слушали классику, ходили в театры, читали книги. Чтобы они улыбались.
И эту цивилизацию уничтожила война. Не внутренний враг, не Сталин, а немецко-фашистские захватчики. Они убили миллионы, они разрушили города, а потом, после распада, пришли другие и сказали: «Вы проиграли конкуренцию. Отдавайте всё».
Прилепин не зовёт назад — он зовёт помнить. Потому что без памяти нет будущего.
О чём эта книга? (Спойлер: не о литературе)
Я открыла «Чёт-нечет» с простым любопытством: что скажет Захар Прилепин о русской прозе новых 16 лет? Оказалось, что книга — не о прозе и даже не о поэзии, она о природе русского раскола. О том, как одни и те же события раз за разом делят пишущих на два лагеря и о том, что этот раскол — не случайность, а судьба.
Автор предлагает смотреть на историю русской литературы через рифму веков.
В XIX веке были «нулевые» — тихие, домашние, где литераторы спорили о стихах, а не о жизни и смерти. Потом наступили «десятые» — 1812 год, война с Наполеоном, восстание декабристов. И литература раскололась.
В XX веке та же история: «нулевые» — символизм, футуристы, Горький, ещё живой Толстой, потом — 1914 год, мировая война, революция, Гражданская. И раскол.
В XXI веке повтор: «нулевые» — дружелюбные, почти семейные, потом 2014 год — Крым, Донбасс. И 2022-й. И снова черта.
Прилепин фиксирует закономерность: всякий раз, когда история набирает скорость, литература трещит по швам. Потому что литератор в России не ремесленник, а свидетель, и он не имеет права на нейтралитет.
О молчании как высшей форме достоинства
Меня больше всего задела в книге глава о Валентине Распутине. Не потому, что она самая сильная (хотя это так), а потому, что она — о тишине.
Захар рассказывает историю, которая тянет на притчу: он пробовался в телеведущие, и в административных бумагах увидел список потенциальных гостей. Напротив фамилии Распутина было написано: «Не придёт никогда».
Здесь автор делает наблюдение, которое я примеряю на себя: есть люди, которые говорят громко и много, и есть те, кто хранит тишину. Тишина Распутина была не от слабости — она была от силы, от понимания, что его место не на ток-шоу, а в литературе, и что слово, произнесённое вовремя, может быть сказано и через 10, и сто лет.
Сегодня, когда каждый считает своим долгом высказаться о любой ерунде, когда молчание воспринимается как слабость или трусость, Распутин напоминает: тишина — тоже ответ, и иногда самый достойный.
О верности как главной добродетели
Книга Захара Прилепина — галерея портретов, и у каждого портрета есть одна общая черта: верность. Верность своему пути, своей земле, своим идеалам — даже когда идеалы становятся неудобными, а земля — чужой.
Александр Проханов — человек, которого травили, гнобили, топили 33 года, а теперь политики говорят его словами, не ссылаясь на источник. Проханов отвечает: «Иконы не подписывают». Это не гордость, это достоинство человека, который сделал своё дело и не нуждается в признании.
Станислав Куняев — поэт, которому выпало перешагнуть за 90. Он «крепкий, похожий на землепроходца, а не поэта». Он отстаивал свою правду семь десятилетий — и дождался, когда история подтвердила её.
И здесь автор делает важный вывод: верность не гарантирует победы при жизни, но она гарантирует, что после смерти тебя не нужно будет переписывать.
О том, что ела, пила и слушала предвоенная Москва
Эта глава смыла во мне хрестоматийную извёстку. Мне возвращали память.
Захар (через книгу Сергея Белякова) рисует Москву 1939–1941 годов. И эта Москва — не та, которую я знаю по школьным схемам: в ней — джаз, балеты, Шостакович, Прокофьев, Рихтер; в ней — рестораны до четырёх утра, живые стерляди в магазинах, бананы, апельсины, шампанское; в ней — парк Горького с аттракционами, лекциями учёных и балетом на воде.
Автор не отрицает репрессий, но напоминает: советский проект был не ГУЛАГом, а цивилизацией, которая хотела, чтобы её граждане обладали эстетическим вкусом, слушали классику, ходили в театры, читали книги. Чтобы они улыбались.
И эту цивилизацию уничтожила война. Не внутренний враг, не Сталин, а немецко-фашистские захватчики. Они убили миллионы, они разрушили города, а потом, после распада, пришли другие и сказали: «Вы проиграли конкуренцию. Отдавайте всё».
Прилепин не зовёт назад — он зовёт помнить. Потому что без памяти нет будущего.
🔥12👍5❤🔥2
О «чёте» и «нечете»: линия разлома
Название. Автор не объясняет его прямо, он даёт почувствовать.
«Чёт» — это «правильное», предсказуемое, то, что лежит на поверхности: «Блок — великий поэт (но он за революцию — это неудобно, давайте про это помолчим)», «Распутин — совесть эпохи (но он антисемит — давайте осудим)», «СССР — зло (и точка)». Это — консенсус либеральной интеллигенции, удобная ложь, которую повторяют, не проверяя.
«Нечет» — то, что выбивается из ряда. Это — Блок, воспевающий революцию («Скифы» — не либеральный манифест), это — Распутин, благоговеющий перед Сталиным, это — Маяковский, верящий в коммунизм до последнего патрона, это — Москва 1939 года с её джазом, балетами и живыми стерлядями.
Прилепин всю книгу собирает «нечет». Он показывает, что русская литература — это не коллекция удобных цитат, а живой, болезненный, противоречивый организм. И её величие не в том, что она «правильная», а в том, что она честная. До хрипоты, до крови.
О новых голосах
Эта книга — не только о прошлом, она и о настоящем. О тех, кто пишет сегодня, кто ушёл на войну и вернулся с текстами.
Дмитрий Филиппов, сапёр, разведчик, поэт, автор романа «Собиратели тишины». Там нет ненависти к противнику и нет романтизации войны, есть тишина, которая наступает после взрыва, и люди, которые остались там. Филиппов собрал и сохранил их имена.
Мршавко Штапич, автор «Плейлиста волонтёра». Книга о поиске пропавших людей, о волонтёрах, которые сами потеряны, о грибниках, которые «готовятся к пропаже с маниакальной тщательностью», — потому что это аллегория всей жизни в стране. Штапич пишет жёстко, цинично, матерно, но за этой жёсткостью — боль человека, который видит, как русские люди сами себе враги.
Амир Сабиров — поэт, которого не было до войны. Русский татарский мальчик из Омска, ушедший добровольцем в 19 лет. Его стихи — не гладкие, не вылизанные, они — крик человека, который видит смерть каждый день и при этом не потерял способности удивляться.
Захар не идеализирует этих авторов, он говорит об их слабостях, недочётах, о спешке. Но он настаивает: это — новая русская литература — не та, что пишется в тиши кабинетов, а та, что рождается в окопах. И она не хуже прежней, она — другая.
О зарубежных авторах: там тоже есть свои
Зарубежной литературе автор уделяет совсем немного места. Уэльбек, Крахт, Хван Согён, Харрис, Франзен — пять имён на всю книгу. Всех их он уважает, о каждом пишет вдумчиво, но… их мало.
Я понимаю почему. Книга — о русской литературе, о её расколе, о новых голосах. Зарубежные авторы здесь гости. Но мне как читателю хотелось бы большего. Потому что есть писатели, которые пишут о тех же вещах, что и Прилепин, — о верности, о долге, о памяти, о нравственном выборе, — но делают это на другом языке и в другом контексте.
Например, Лю Цысинь — китайский фантаст, которого я прочитала всего (что есть в переводе). Он пишет о будущем, но на самом деле — о главном: о том, как человечество ведёт себя на грани катастрофы, как одни предают, другие остаются, третьи жертвуют собой. В «Эпохе сверхновой» показывает, как Америка, оставшись в мире детей, изощрённо стирает у других память о Родине, в рассказе «Бабочка» — что наука, направленная на разрушение, в конечном итоге разрушает самого творца.
Таких авторов — единицы. Захар мог бы написать о них больше, но не написал. И это не упрёк. Просто сегодня, когда русскую культуру пытаются вычеркнуть из мировой, особенно важно помнить: там, за границей, тоже есть свои. Не много, но есть.
Вместо послесловия
«Чёт-нечет» — это не учебник и не манифест, это разговор с читателем, который длится 503 страницы. Захар не убеждает — он рассказывает: о тех, кого любил, кого потерял, кто остался, кто ушёл и не вернулся. Он не даёт готовых ответов, он задаёт вопросы и оставляет тебя с ними наедине.
А в самом конце он пишет то, ради чего, кажется, всё и затевалось. Не о прошлом — о нас. О тех, кто сегодня листает книгу и думает, что имеет право судить ушедших:
Вот теперь я знаю, где проходит моя линия разлома.
Название. Автор не объясняет его прямо, он даёт почувствовать.
«Чёт» — это «правильное», предсказуемое, то, что лежит на поверхности: «Блок — великий поэт (но он за революцию — это неудобно, давайте про это помолчим)», «Распутин — совесть эпохи (но он антисемит — давайте осудим)», «СССР — зло (и точка)». Это — консенсус либеральной интеллигенции, удобная ложь, которую повторяют, не проверяя.
«Нечет» — то, что выбивается из ряда. Это — Блок, воспевающий революцию («Скифы» — не либеральный манифест), это — Распутин, благоговеющий перед Сталиным, это — Маяковский, верящий в коммунизм до последнего патрона, это — Москва 1939 года с её джазом, балетами и живыми стерлядями.
Прилепин всю книгу собирает «нечет». Он показывает, что русская литература — это не коллекция удобных цитат, а живой, болезненный, противоречивый организм. И её величие не в том, что она «правильная», а в том, что она честная. До хрипоты, до крови.
О новых голосах
Эта книга — не только о прошлом, она и о настоящем. О тех, кто пишет сегодня, кто ушёл на войну и вернулся с текстами.
Дмитрий Филиппов, сапёр, разведчик, поэт, автор романа «Собиратели тишины». Там нет ненависти к противнику и нет романтизации войны, есть тишина, которая наступает после взрыва, и люди, которые остались там. Филиппов собрал и сохранил их имена.
Мршавко Штапич, автор «Плейлиста волонтёра». Книга о поиске пропавших людей, о волонтёрах, которые сами потеряны, о грибниках, которые «готовятся к пропаже с маниакальной тщательностью», — потому что это аллегория всей жизни в стране. Штапич пишет жёстко, цинично, матерно, но за этой жёсткостью — боль человека, который видит, как русские люди сами себе враги.
Амир Сабиров — поэт, которого не было до войны. Русский татарский мальчик из Омска, ушедший добровольцем в 19 лет. Его стихи — не гладкие, не вылизанные, они — крик человека, который видит смерть каждый день и при этом не потерял способности удивляться.
Захар не идеализирует этих авторов, он говорит об их слабостях, недочётах, о спешке. Но он настаивает: это — новая русская литература — не та, что пишется в тиши кабинетов, а та, что рождается в окопах. И она не хуже прежней, она — другая.
О зарубежных авторах: там тоже есть свои
Зарубежной литературе автор уделяет совсем немного места. Уэльбек, Крахт, Хван Согён, Харрис, Франзен — пять имён на всю книгу. Всех их он уважает, о каждом пишет вдумчиво, но… их мало.
Я понимаю почему. Книга — о русской литературе, о её расколе, о новых голосах. Зарубежные авторы здесь гости. Но мне как читателю хотелось бы большего. Потому что есть писатели, которые пишут о тех же вещах, что и Прилепин, — о верности, о долге, о памяти, о нравственном выборе, — но делают это на другом языке и в другом контексте.
Например, Лю Цысинь — китайский фантаст, которого я прочитала всего (что есть в переводе). Он пишет о будущем, но на самом деле — о главном: о том, как человечество ведёт себя на грани катастрофы, как одни предают, другие остаются, третьи жертвуют собой. В «Эпохе сверхновой» показывает, как Америка, оставшись в мире детей, изощрённо стирает у других память о Родине, в рассказе «Бабочка» — что наука, направленная на разрушение, в конечном итоге разрушает самого творца.
Таких авторов — единицы. Захар мог бы написать о них больше, но не написал. И это не упрёк. Просто сегодня, когда русскую культуру пытаются вычеркнуть из мировой, особенно важно помнить: там, за границей, тоже есть свои. Не много, но есть.
Вместо послесловия
«Чёт-нечет» — это не учебник и не манифест, это разговор с читателем, который длится 503 страницы. Захар не убеждает — он рассказывает: о тех, кого любил, кого потерял, кто остался, кто ушёл и не вернулся. Он не даёт готовых ответов, он задаёт вопросы и оставляет тебя с ними наедине.
А в самом конце он пишет то, ради чего, кажется, всё и затевалось. Не о прошлом — о нас. О тех, кто сегодня листает книгу и думает, что имеет право судить ушедших:
Надо меньше рассуждать, что мы думаем о них.
Надо бояться того, что они думают о нас.
Вот теперь я знаю, где проходит моя линия разлома.
🔥12👍8❤🔥1