Однажды ангел спустился и коснулся меня своим крылом. Это было ещё в мою бытность в Петербурге, или уже когда я жила между странами, но приезд в Россию тогда ещё неизменно был приездом именно в этот сложный и изломанный город, такой же сложный и изломанный, как и я. Кажется, кстати, тем приездом это правило и закончилось.

Был серый, мокрый, дождливый день, такой, о котором читаешь у Достоевского, а у меня в такие дни всегда ощущение, что меня положили не в ту коробку, и мир старательно пытается разрешить эту ошибку и от меня избавиться. И в этом сером настроении серого мокрого дня, когда слишком громко гремят трамваи, в магазине не оказывается любимого сырка, дождик уже залился в кеды и промочил носки, а дома находиться настолько же невыносимо, сколько на улице, словно из другого мира нам навстречу вышла белая борзая. Я, кажется, никогда раньше не видела вживую белых борзых.

***
Осень в этом году в Копенгагене длилась девять месяцев и сразу перепрыгнула в лето. Я много плакала. Хотя до этого всю свою жизнь называла себя человеком, который плачет раз в год. Вот уж и правда всё меняется.

Каждый год в Копенгагене был не похож на предыдущий. В этом году мне казалось, что Копенгаген для меня закончился, но я неожиданно оказалась в ситуации выбора между хорошим и хорошим на обеих чашах весов, и эти выборы, одинаково желанные, друг друга взаимоисключают. Мне снова очень захотелось жить две жизни. Но говорят так нельзя. А ещё, когда одно хорошее исключает другое хорошее, каждое из этих хороших становится плохим, и уже просто ненавидишь всё. Выбирала я между мечтой и мечтой, наукой и домом.

Когда две ценности одинаково любимы, кажется, что ты канатоходец, и стоит кому-то легонько подуть на тебя, упадёшь. Я срываюсь и падаю.

***
Я никогда не видела ничего прекраснее той борзой. И не хочу никогда увидеть. Сегодня я сижу недалеко от полярного круга, холодный северный ветер обнимает мою грустную голову.

Сегодня я заканчиваю свои странные, грустные хроники.