***
Одно самое правдивое предложение.

Я устала. Луна закатывается теперь не ровным бегом, а рывками перекатов из-за своего смещённого центра тяжести. Каждый раз, когда я смотрю на луну, думаю, неужели? Неужели над нами одна луна? Так много километров, и одна луна. Почему-то никогда так не думается про солнце и звёзды. Звёздочки.

Слова, мои любимые слова, вызывают сейчас оторопь, отвращение и страх. Не слова. Красивые, тонкие, хрупкие и изящные конструкции слов. Я собираю их так же, стеклянным бисером на тонкую леску. Но какова их цена, если за этой леской оказывается, что эти крупицы… Что я знаю про эти крупицы? Как слоновья кость, это красота, добытая кровавой ценой, я чувствую в них, что они как шейные позвонки птиц. Да, эти стеклянные бусины - это шейные позвонки маленьких птиц. Тех самых, которых я рисую в своих блокнотах. Чтобы сплести эту леску, ты убил много, много невинных маленьких птиц. Кому нужна красота, когда за ней стоит убийство? Теперь самое страшное - писать слова, которые порвутся и рассыпятся, и станут ранящими осколками, как только откроешь стекло витрины, за которой они спрятаны, и к ним прикоснёшься.

Я не хочу обманывать. Я хочу быть в своих словах, быть своими словами.

Всю осень я думала про тёмную хрупкость и зло. Почему зло может быть таким притягательным? Почему тянет чужая тонкость и боль? Потому что чувствуешь искусность своих движений, если умудряешься не пораниться?

Ой, ребята. В последнее время я пишу высокоуровневыми абстракциями, понятными только мне, а иногда даже и мне непонятными. Я так делаю, когда боюсь. С мая я почти совсем пропала из инстаграма, да и отсюда тоже. Не могла себе этого объяснить, словно какой-то блок появился. А в октябре и ноябре мне сильно прилетело. Не зря боялась. Пыталась интегрировать в себя, что заслуживаю такой сильной ненависти.

Казалось, что мир дребезжал, заглушая любую стройность мысли. Как на концерте от огромных колонок вибрации проходят через тебя и голос глохнет в голосах других, музыке, шуме, себя не слышно. Так и я растворилась в дребезжании мира и ничего не слышала. На меня кричали и выливали потоки текста, на меня обижались, и я чувствовала, что через меня проходит мощный поток воды. Я стала этим криком, этим текстом, этой обидой, и в этом всём не осталось меня.

Эйндховен встретил меня густым плотным туманом, и в первую неделю я не видела в городе ничего дальше своей руки. Меня дважды за последнее время сравнили с ёжиком в тумане. Совсем недавно впервые посмотрела его от начала и до конца. Там есть момент, где ёжик падает в реку и говорит, я упал, река, неси меня. Вот и мне так хотелось стать этим ёжиком. А ёжики умеют плавать?

***
Про что этот текст? Это дневник, так что он может быть ни о чём. Но он всё-таки о чём-то. Я сказала выше, что не так уж это и важно, как я тут оказалась, но это неправда. Для меня он про ответственность. Я думаю про себя как живое существо, которое когда-то умрёт, про себя как русского человека, про себя как дочку своего папы, и про себя безотносительно. И про это плавание по течению, ощущение беспомощности, бессилия, которое гораздо глубже моей большой силы, которая позволяет мне идти и держаться. Такие два разных кусочка, а на самом деле об одном. О том, что осознав конечность жизни, осознаёшь непозволительность оставаться там, где тебе плохо. При наличии альтернатив.

Я хорошо умею идти к целям. Только кажется, самая страшная ответственность, которую я не могу взять - это ответственность за желания и цели, к которым я иду.

Нарефлексировалась! В следующей серии расскажу о смешной стране, в которой оказалась.

Однажды зимой, среди серых московских панелек, под светом фонарей, высвечивающих крупные падающие снежинки, и даже юго-восток Москвы превращающих в сказочный снежный шар, меня шарахнула мысль - а будут ли все вещи, которые я так трепетно люблю: мои постеры над рабочим столом, футболки от крошечных российских компаний, волнорез, куртка, календарь, будут ли все они иметь смысл, когда я вернусь?

Поначалу всё это было неважно. Даже не так, поначалу об этом даже не думалось, и даже наоборот - в новом мире новой страны хотелось купить датский крем, датский свитер, датскую кружку, датскую еду. А потом почему-то стало. Стало важно сохранить себя в отличном от тебя мире, а ещё хотелось помочь маленьким производствам, и хоть чем-то гордиться. Потом началась война? Или это не о войне? Или это не о войне, потому что я знаю, как дети первого и второго поколения миграции нередко начинают носить ушанки в школу.

Что-то запустило во мне эту волну символического самоопределения. Война, или это какой-то неизбежный процесс в другой стране, в которой первые три года ты не общался с русскими.

Так я узнала, что в России есть беговая одежда лучше, чем любая другая, которую я когда-либо носила, а есть вещи не лучше и не хуже, но в которых гораздо больше смысла. А вещи похуже мне тут не нужны. В этом году я очень много была в России. И дома все эти постеры и национальная идентичность не составляют мою личность. Не отделяют меня от других, не делают меня мной. Неужели потом я буду носить только датский свитер и мазать на руки датский крем? Да наверно и ничего страшного, если да.

Просто занятно, что смысл вещей, через которые определяешь себя, определяется местом.

Хотя возможно постеры это про принадлежность велосипедистам, волнорез про принадлежность Калининграду, футболка про принадлежность определённой культуре, и так разнообразнее, честнее и полнее. Больше про меня, ведь я не только место, где родилась. Больше про именно меня, но почему-то настолько менее ценно. Такие странные дела.

Почему-то я снова стала много думать об идентичности.

- - -
Лучшая вещь, которая случилась со мной в Дании - это Каспер. Я никогда тут о нём не рассказывала, да и не буду. Рассказывать о людях, которых любишь, всегда кажется каким-то кощунством. Я вижу в них такую вселенную, а через рассказы они сжимаются до карикатурности.

Но чуть-чуть всё-таки о нём рассказать придётся. Каспер мой научный руководитель. Три факта, которые о нём нужно знать в рамках этого рассказа, это то, что он один из лучших исследователей в области, он очень простой и комфортный, и он счастлив.

Ещё есть Аске, мой младший руководитель. Он может и один из лучших исследователей в области, но пока молодой, поэтому не очень известный, но я думаю, он туда доберётся. Он просто пугающе продуктивный. И он тоже счастлив.

Сейчас я в Нидерландах, и тут я работаю с лучшим исследователем в методологической психологии. Ну просто нет никого круче него сейчас. Он тоже очень простой и живой. И тоже счастлив.

Их всех объединяет одна вещь. Они живут там, где родились. Это когда-то поразило меня в Каспере - в академии люди часто переезжают, и наличие иностранного опыта повышает твои шансы получить хорошую академическую позицию в несколько раз. А в некоторых местах в Дании и вообще есть запрет на то, чтобы становиться профессором в своём же университете. Да и кажется, что это такой хороший способ поездить по миру. А Каспер никогда не работал нигде, кроме университета Копенгагена, Аске никогда не работал заграницей вопреки всем новым правилам, а Дэниел рассказал, что вообще ни разу не покидал Нидерланды больше, чем на две недели.

Думаю про связь научной продуктивности и счастья с местом жизни, жизнью дома.

Я знаю очень успешных американцев в Дании, и русских тоже. Но не вижу в них этого спокойного счастья. Наверно точнее - удовлетворённости. Вижу нотку грусти в глазах, или стремление вечно бежать, дальше, дальше, ещё, ещё. Ну может я конечно хочу так видеть, но для меня это так хорошо раскладывается на то, что 25% моего рабочего времени и наверно 50% когнитивных ресурсов уходит на податься на визу, выучить другой язык, разобраться с документами, понять, как описать и на русском-то непонятные симптомы терапевту. И я чувствую, отрезанность от семьи, от друзей, невстроенность в контекст, и то, что когда по-голландски объявили, что наш поезд, чёрт возьми, горит, я двадцать минут не знала, что он горит.

А ещё в Дании очень много говорят о датской науке. О том, что неважно из какого ты университета со смешной аббревиатурой - ku.dk, itu.dk, au.dk, aau.dk, никто не различает эти наши университеты, а люди в научном мире считывают только .dk. Что мы делаем науку от лица Дании.

А я не знаю, от чьего лица делаю науку. Интересно, насколько это важно? Что чувствуют спортсмены, которые выступают, нет, не под белым флагом, а в команде другой страны?

Да.

Результаты моего скромного опроса моих трёх очень умных мужчин показали, что важно. Совсем не на поверхности, менее важно, чем семья, друзья и рутина, но важно. И семья, друзья и рутина - это и есть .dk

В этом году держала пост. В первый раз. Знал об этом ровно один человек - я. Хотела сказать, что держала его не по каким-то религиозным причинам, и что за все дни ни разу не была в церкви и не зажгла свечку, но если честно я сама не знаю своих причин. Ещё забавно, что именно в марте мы перешли к Средневековью в занятиях философией, так что я ещё и добросовестно читала проповеди. А вообще кажется я решилась из отчаянного желания взять под контроль хоть что-то в своей жизни, в которой в феврале не было вообще никакого контроля. Я нарушила сегодня хронологию, и о феврале расскажу в предыдущей-следующей серии о том, как я уехала из Эйндховена.

Боялась поста три года. А в итоге такое чудесное получилось время. Каждое утро я успокаивала ум, тренировалась, ни одного дня не пропустила, ушла из обоих своих инстаграмов, из одного бесповоротно, лишила себя ещё пары привычных вещей, и, моя самая большая зависимость, не сжевала ни одной жвачки. Голова у меня довольно дурацкая, и где-то на соседней позиции с Пасхой у меня стоит День Космонавтики. Для меня оба праздника про добро, чистоту и свет, и про стремление к этому высокому, непорочному, недоступному. И наверно мой пост равноценно мог бы быть лагерем для тех, кто хочет стать космонавтом.

В итоге, вопреки задумке поста, я стала лучше и здоровее питаться, вообще лучше себя чувствовать, поправила здоровье и почувствовала точку опоры во всех этих своих рутинах. Хорошо испытала, что это и правда ограничение, когда ездила в командировки и пыталась в поездке с другими людьми найти постную еду. Благо в Эйндховенской группе у нас был веган.

Мои духовные размышления я оставлю с собой. А тут хотела поделиться размышлениями про аскезу и ограничения. Однажды, прошлой ещё зимой, мы болтали с Катей, моей соседкой, про алкоголь. Я исторически не пью, и когда Катя рассуждала о том, пить ей на мероприятии или не пить, я поняла, что мне никогда не надо выбирать, пить или не пить. Я просто не пью. Не трачу энергию на этот выбор. Я трачу энергию на то, съесть или не съесть мне печенье, но ряда метаний в отношении алкоголя, привычного другим людям, у меня нет. И отсутствие необходимости делать этот выбор высвобождает столько энергии. Быть внимательным к составу еды, но быть сильно ограниченным в выборе этой еды, оказывается гораздо проще, чем иметь выбор неограниченный. И иметь чёткое расписание каждое утро оказывается освобождает от необходимости каждое утро преодолевать лень. И эти 48 дней так хорошо видны в моей работе, количестве прочитанных книг и сделанных дел.

Я вообще люблю дисциплину и уже год хочу написать о ней. И вероятно так и не написала, потому что нет в моей жизни должной дисциплины.

А ещё никогда в жизни я так не радовалась Пасхе, как в этом году, и хотя она и была праздником раньше, но никогда не была таким. Из этого пришло следующее моё размышление. Мысль очень банальная, но сегодня я поняла, что так радовалась еде только в очень далёкие и тёмные времена, когда мы с мамой пытались сидеть на гречке, а с силой воли у меня всё в порядке, поэтому потом я три года не могла видеть гречку. С тех пор как мне стали доступны кафе, покупки, путешествия, и я разрешила себе есть всё печенье этого мира, я перестала получать радость от всех этих вещей. Так же, имея телефон с неограниченной памятью и возможностью сделать 54567 фотографий, чтобы запомнить каждый момент, упускать жизнь я стала в миллион раз больше, чем когда у меня было 24 кадра на еле работающей плёнке, и глаза взвешивали ценность каждого увиденного момента. Аскеза помогла мне заметить и почувствовать жизнь.

И напоследок.

Довольно часто после моих хроник мне пишут, что мои истории очень грустные. Мама иногда пишет, что переживает за меня, тётя раньше говорила, что мне нужно перестать читать мои мрачные книги, а кто-то считает, что я люблю мрачную музыку и мрачное искусство. Катя нередко произносит, что где внимание, там и энергия, и что направляя внимание в темноту, мы служим энергиям тёмным. Я и правда часто замечаю в мире много тёмного, и грущу. И пишу о том, что замечаю, о том, как грущу, и хожу на свои грустные спектакли, и читаю грустные книги. Только, если честно, все светлые личные коучи, энерготерапевты, продавцы курсов «я выбираю жизнь» и шаманы-тантристы кажутся мне людьми гораздо более тёмных материй, чем любой автор экзистенциального опуса или мрачной социологии и документалистики.

В последнее время в разговорах по вечерам я часто натыкаюсь на мысль о том, что во всём этом тёмном сквозь боль видится большое небезразличие и большая любовь. И о том, что только через честное столкновение с темнотой можно по-настоящему увидеть свет. На прошлую Пасху я прочитала пост любимого оккультного документалиста о том, что исследуя жизнь, стоит возвращаться к истокам своей души. Вспоминать о том, как в детстве душа реагировала на разврат, насилие и жестокость, и в этом не было ничего привлекательного. Сталкиваясь с темнотой, моя детская душа впечатлялась так сильно, что часами не могла отпустить меня в сон и рисовала перед глазами страшные картинки. И это не навязанная социумом установка, в детстве ещё нет установок, это голос души. А душа не врёт.

Из всей прочитанной философии и, должно быть, уже тысяч заметок на её полях, глубже всего в меня проросла такая простая мысль. Мысль о том, что если честно слушать свою совесть, без заигрывания с собой, она не обманет. И она у всех об одном.

В этом году особенная Пасха. Совпали дни католической и православной. Большое и трепетное чувство мира.

Слушайте свою душу. С добрым и светлым праздником.

Однажды ангел спустился и коснулся меня своим крылом. Это было ещё в мою бытность в Петербурге, или уже когда я жила между странами, но приезд в Россию тогда ещё неизменно был приездом именно в этот сложный и изломанный город, такой же сложный и изломанный, как и я. Кажется, кстати, тем приездом это правило и закончилось.

Был серый, мокрый, дождливый день, такой, о котором читаешь у Достоевского, а у меня в такие дни всегда ощущение, что меня положили не в ту коробку, и мир старательно пытается разрешить эту ошибку и от меня избавиться. И в этом сером настроении серого мокрого дня, когда слишком громко гремят трамваи, в магазине не оказывается любимого сырка, дождик уже залился в кеды и промочил носки, а дома находиться настолько же невыносимо, сколько на улице, словно из другого мира нам навстречу вышла белая борзая. Я, кажется, никогда раньше не видела вживую белых борзых.

***
Осень в этом году в Копенгагене длилась девять месяцев и сразу перепрыгнула в лето. Я много плакала. Хотя до этого всю свою жизнь называла себя человеком, который плачет раз в год. Вот уж и правда всё меняется.

Каждый год в Копенгагене был не похож на предыдущий. В этом году мне казалось, что Копенгаген для меня закончился, но я неожиданно оказалась в ситуации выбора между хорошим и хорошим на обеих чашах весов, и эти выборы, одинаково желанные, друг друга взаимоисключают. Мне снова очень захотелось жить две жизни. Но говорят так нельзя. А ещё, когда одно хорошее исключает другое хорошее, каждое из этих хороших становится плохим, и уже просто ненавидишь всё. Выбирала я между мечтой и мечтой, наукой и домом.

Когда две ценности одинаково любимы, кажется, что ты канатоходец, и стоит кому-то легонько подуть на тебя, упадёшь. Я срываюсь и падаю.

***
Я никогда не видела ничего прекраснее той борзой. И не хочу никогда увидеть. Сегодня я сижу недалеко от полярного круга, холодный северный ветер обнимает мою грустную голову.

Сегодня я заканчиваю свои странные, грустные хроники.