Да-а, выставлять то, что написано месяц назад, конечно, интересно. Но я сама себе пообещала.

ч
т
о

т а к о е

я
и
ф
о
с
о
л
и
ф

?! ¿

Так вот, Сахаров. Или десять мыслей с открытым концом.

Кризис науки - это то, где я сейчас. С переезда мне кажется, что непременно нужно делать что-то практически полезное: мир разваливается, люди умирают, а я тут - наука! Даже неприветливые консультанты в мтс продают сим-карты, которыми люди потом пользуются, связываются с родными, а я не только нахожусь в процессе бессмысленного производства бессмысленных статей, так ещё и мои статьи в погоне за отсутствием бессмысленности оказались на стыке этических ценностей. И вот я ещё наслушалась про Сахарова, начиталась про Чернобыль. И не говорю о том, что моя наука своей целью ставит подрывать науку.

Раньше я хотя бы сдавала кровь на донорство, и это видимо было моим оправданием жизни. А в Дании мне нельзя. В общем, вот. Я тут.

Потом, вернее - - какой антоним у слова „потом“? - - вернее перед, перед подкастом про Сахарова мне полтора года потребовалось, чтобы наконец принять, что как бы мне ни хотелось взять ответственность за судьбу мира, её у меня нет, и вся иллюзия возможности на что-то повлиять это именно иллюзия. Хорошая была мысль. Подумала тогда, что можно просто жить по совести, стараться быть хорошим человеком, печь иногда печенье на работу, и тогда может кто-нибудь улыбнётся, и потом у этого кого-то появятся силы улыбнуться кому-то ещё. И маленький кружочек мира вокруг меня станет капельку лучше, а нужно ли больше? Даже дошла до принятия своей шестерёночности и в этой модели, ведь должно быть и я нахожу иногда силы печь печенье не от какого-то там божественного просветления, а потому что случайный бариста улыбнулся мне. Может уже и правда пойти работать бариста, ведь там улыбаться кому-нибудь легче, и кофе, в отличие от науки, можно сразу потрогать.

Кризис смыслов этим не ограничился. Вопрос полезности и ответственности, как червь-паразит, полез во всю мою деятельность. Наука тебе кажется бесполезной? Ну давай спросим про всё остальное. Я, наверно, не творческий человек, но люблю творчество, и когда после зимы в Копенгагене очутилось близкое мне искусство, такое за три с половиной года забытое, я сходила на выставку Джакометти, балет Марии Кочетковой, наткнулась на видео с Гленном Гульдом, играющим Баха, и вообще не знаю, видела ли я что-то прекраснее. Почувствовала себя. Стала слушать задумчивые песни, марала салфетки глупыми рифмами, грустила над книгами. Иногда меняла ландшафты, и, через изменение цветов, осадков и рельефов перед глазами и под ногами, пробиралась и в себе куда-то дальше и глубже. Звучит отвратительно эзотерично, но и чёрт с ним. А потом возвращалась на работу, окончательно загналась про работу, потом загналась, что вне работы я ещё более бесполезная, раз все вещи, которые мне нравятся, - рифмы, штрихи и скалы, и рифмы и штрихи про скалы - не спасают ни мир, ни отдельного человека. Ушла в свой самый тёмный апрель.

И тут в моей жизни появилась философия, точнее я сама её появила. Вот так практическая польза… Внезапно, помимо, может быть, написания букв, она стала самым осмысленным, что было в моих днях. Без аргументов, я просто так чувствовала, и этого было достаточно. Не моя модель отношения к жизни, и вроде бы на фоне философии даже наука выглядит полезнее, но к философии у меня просто нет вопросов. Казалось, что я вся и держалась на этих трёх часах по средам и субботам, и на зыбкой ниточке отсутствия к ним вопросов, которая рисковала порваться, только спроси. И когда паразитирующий червь с сомнениями полез и туда, ко мне пришёл этот подкаст про Сахарова и какой-то нитью увязал философию, искусство, веру в любовь, Родину и даже науку. Теперь сижу и думаю, может, наука даёт голос? И о том, что может быть всё это бесполезное - это то, что делает человека человеком? А эти вопросительные знаки уже не ждут за собой точки.

Кажется, получилась история про то, как я отлетела и вернулась. Со мной бывает. Помимо этого я отлетела и вернулась в Москву и в Копенгаген. В глубине души я, конечно, надеялась, что мне не понравится в Москве, и я спокойно уеду обратно в свою Данию и буду жить тут дальше свою маленькую смешную жизнь. Увы!

- - -
В какой-то момент я себя спросила, а что если это всё никогда не закончится? И войны были столетние, и чума. Или закончится прямо завтра, кирпичом на голову, или той же чумой. Что тогда? Что бы я хотела делать? Как жить?

Кажется, самое страшное, когда ответы есть, а живёшь не так.

Контролировать погоду, контролировать передвижение маршрутки на карте, контролировать расписание отправлений электричек, контролировать время, которое нужно, чтобы добраться от метро до нужной точки, контролировать перемещение письма, отправленного постнордом или почтой России (и только ради этого доплачивать за отслеживание!), контролировать меню в столовой.

Однажды на вопрос, почему я не пью, я сказала, что мне страшно потерять контроль, и Вася ухмыльнулся и спросил меня, а я что, правда думаю, что у меня есть какой-то контроль? - - ранен

Погода не меняется от моего контроля, водитель маршрутки не становится гонщиком, про письма я вообще молчу - это не только у меня нет контроля за письмом, а у почты есть контроль за моей судьбой через судьбу письма. - - убит

В философии стоиков есть дихотомия контроля, в которой подконтрольное - это только волевое. Всего три вещи. Решение действовать или бездействовать, ценности, и мнения (тут готова поспорить). А весь физический мир, и даже собственное тело!, вне нашего контроля.

Я это всё к чему.

- - -
Был май и июль.

Иногда в мае идёт снег. И одно чудо рождает из себя другое чудо. И ты на скамейке лепишь снеговика, и ничегошеньки не понимаешь, но чувствуешь себя очень живым. Даже несмотря на то, что ноги от холода уже совсем ничего не чувствуют. Кончики пальцев обжигает холод снега, и вечно улетающая голова, из-за которой я сплю на твёрдом полу, возвращается в себя. И одновременно отлетает совсем. Да, и такое бывает.

Кажется, это снег всё решил.

Мне больше не нужно учить датский. И можно больше не сомневаться. Я, конечно, всё равно сомневаюсь, но больше не о самом главном.

Ты читаешь и, конечно, ничего не понимаешь, незнакомец. Но так и нужно.

- - -
Вообще я всех разочаровала.

В голове целый рой мушек-мыслей о социальном одобрении, о честности мотивов своих поступков, равновесии в человеческих взаимодействиях, отчаянии, и глупой голове. Но идёт снег, такое безумство!, и желание попробовать в последний раз пойти ва-банк побеждает.

А мушки в голове теряют организацию, начинают сталкиваться друг с другом, и улетают из головы. Может поэтому я бы и поспорила про подконтрольность мнения. В мае меня научили тому, что мои мысли меня не определяют. Они проносятся насквозь, и иногда, если вместо
<я думаю, что [самая страшная мысль]>, сказать: <у меня есть мысль, что [самая страшная мысль]>, можно случайно о чём-нибудь совсем успокоиться. Осталось только понять, определяют ли мысли людей людей?

Вы когда-нибудь думали о том, что сомнения это со-мнения?

Июнь кстати тоже был, не такой бездной без дна (ха-ха), границ и света как апрель, но тоже тёмным, и меня шатало, словно я учусь стоять на баланс-борде или доске для сёрфинга, и вообще не понимаю, а оно мне надо? Так глядишь и поверишь в чёрные и белые полосы.

Декорации города, в котором я живу, остаются такими же. Но внутри всё по-другому.

- - -
Запахи. Запахи это обратное контролю. Запахи знакомых духов, и сразу других, тоже каких-то знакомых, запах покрашенных зелёной краской московских заборов, запах метро, пирожков, как говорили, с мясом кошек, в подземном переходе, запах распускающейся сирени, запах сигарет пэлл-мэлл синий, а, нет, их больше не продают, это чапман. Почему-то все теперь курят чапман. Выветривающийся из куртки запах Нивы, и запах улицы и жизни в волосах.

Кажется, что только тут я живу. А там. Как рыбка в аквариуме.

Когда ехала (летела?) над рекой в фуникулёре и сказала, что вот, вот так я чувствую себя в Дании, даже сама не осознала, насколько это точно. Такой близкий и недоступный мир - кажется, протяни руку и тронешь, но рука неизменно упирается в стекло, которое даже вроде как уберегает от опасности.

Говорят, что если у тебя есть телеграм канал, можно писать в него, что захочется. А это наверно всё-таки ещё и дневник. Дневники иногда бывают и такими.

Вообще нет, связно тоже хочу рассказать немножко. На Новый Год я попросила один подарок - отрывной календарь. Мне подарила его мама, а привезла Карина. Когда я на него посмотрела, 31 декабря, мне пришла в голову идея, как можно попробовать справиться с ощущением того, что последние два года я пропускаю жизнь. Я даже на автомате говорю, что мне 24, на вопрос, сколько мне лет.

Я никогда в жизни не вела регулярных дневников, а тут решила просто что угодно писать каждый день. Листочки такие маленькие, что это ни к чему особо и не обязывает. Исправно делала так ровно полгода, а с какого-то июля записи обрываются, и я просто отрываю листочки. Пока не поняла, то ли боюсь думать, то ли началась жизнь.

Про слизняков и улиток.

4 года!

Четыре года назад я сошла с трапа самолёта в Копенгагене, в стране, в которой никогда не была, с четырьмя тысячами свободных крон на два месяца. Потому что вообще все свои сбережения потратила на депозит и оплату комнаты. И если вы читаете меня из Копенгагена, то услышав, что первый магазин, в который я зашла, была Ирма, поймёте, почему я сразу решила, что не выживу. А я даже как-то выжила. С ума сойти!

За четыре года Ирмы, кстати, не стало, королева сменилась королём, сгорело 400-летнее здание в центре Копенгагена, и в этом году я почувствовала причастность к датской истории. А я сама, кстати, за эти четыре года особо не стала ближе к гражданству, потому что магистратура не считается (жизнью?). А ещё я ни разу не слетала на самолёте домой. Когда люди рассказывают, что застали времена до войны и коронавируса, когда можно было сесть и просто долететь из Копенгагена в Калининград, мне кажется, они придумывают. Помню, как когда получила письмо о зачислении, первым делом полезла смотреть билеты, и подумала, что буду летать на виззэйре в Петербург раз в 2-3 месяца. Ага. Зато как выкристаллизовались ценности, откалибровались настоящие желания, и как на практике узналось, что если что-то очень хочется, то оно непременно сможется.

Скоро телефон начнёт напоминать мне о первых днях здесь, и там будет одна фотография. Вообще я такими фразами не страдаю, но конкретно с ней, когда я смотрю на этого запуганного лягушонка, так хочется подойти к себе версии 2020 и сказать, что мы обязательно справимся. Честное слово! Я обещаю.

Я правда считаю, что за это время подрос мой характер. Вот только если посмотреть на то, как мои хроники из наивных и непосредственных, но в этой наивности и непосредственности трогательных рассказов скатились в потоки бессмысленного бреда, то. То что? Пока нет выводов, есть наблюдение. Но, я так боялась зачерстветь, и судя по этим потокам хотя бы не зачерствела.

Кстати, эти хроники, пожалуй, самое важное, что случилось со мной в Дании. Да вы наверно и сами понимаете.

Вместе с характером поменялись и вопросы к себе. И саккады мыслей. В прошлом году, в феврале, в Копенгаген пришёл ураган Отто. Из-за Отто погибло много птиц. Я постоянно находила их на своих путях, грустила и их рисовала. А в этом году почему-то меня не занимают птицы, а я постоянно думаю про слизняков и улиток. Уже три месяца. Июнь вышел очень дождливым, и они все выползали из травы и земли на тропинки. И так много раздавленных улиток оказывалось на этих тропинках. И совсем мало слизняков. И мне почему-то стало так грустно. Вы представляете, у улитки есть панцирь, настоящий дом, который всегда с ней. В который она прячется, думая, что она в безопасности. Насколько лучше она должна себя чувствовать относительно слизняка. А эта безопасность…

Бывало, совсем затерявшись в дебрях метафор, нескольких улиток я даже спасала, относила обратно в траву.
И почему беззащитных слизняков раздавливают настолько меньше?

22.08.2024
#этонеитоги

Обычно каждый текст сюда я выдерживаю как минимум неделю, ворочаю слова, переставляю запятые и абзацы. А тут у меня такой рабочий марафон, что или сейчас, или никогда.

Не буду навязвать вам своих метафор с беспозвоночными. В мае моя мыслительная датская жизнь довольно сильно поменялась, и просто очень хочется подвести черту.

И боюсь (буквально) представить, о чём я буду думать на отметке пяти Копенгагенских лет.

Осень выдалась интересной. Я много бегала и ходила на философию. На том, собственно, и держалась.

Заметки о Дании, если захотеть, непременно соберутся. Можно рассказать о рождественской еде, моих мыслях о том, что общество, в котором всё хорошо, становится законсервированным, или о датском дизайне и том, как Эске знает дизайнера каждого датского стула и каждой датской лампы. Только я всего этого больше не замечаю. В первые годы я действительно всё это видела, бегала с фотоаппаратом, подмечала красивые углы и к чему-то стремилась. А теперь я привыкла. Фотоаппарат пылится на полке, а я уже могу сходить в любой музей и даже купить безумную булку за 68 крон. Точнее обычную булку за безумные 68 крон.

Похоже, я теперь тут живу. Говорят, любовь живёт три года. Я не очень согласна, но три года и правда забавный рубеж. Может быть, узнавание живёт три года. За три года я исследовала 87% улиц Копенгагена, очаровывалась и разочаровывалась, но всё-таки больше очаровывалась, и совсем убедилась, что Копенгаген лучший город на земле. Для меня. Только иногда нам почему-то не подходит самое лучшее. Да и Зоя у Солженицына, которого я сейчас читаю, говорит, что жить ей не с городом.

В этом году я 91 день провела не в Копенгагене, уезжала из него при первой возможности. Много размышляла по поводу своей работы. Так, если честно, ни до чего не доразмыслила. Но, помимо размышлений, я не любила её весь год, но не любила так, как не люблю в принципе всё в своей жизни - тихо и с принятием. А последняя неделя декабря окрасилась ярким, выраженным отвращением, и таким обречённым отчаянием. Обречённое отчаяние вообще эмоция, с которой я провела месяцы после лета.

Последние года так полтора, а это как раз после первых трёх, я то и дело пытаюсь понять, как же я здесь оказалась. Возможно, потому что вместо ответственности за свою жизнь, пыталась взять ответственность за чужое настроение, развод родителей или за всю страну. Но это не так уже и важно. Сейчас я сижу в поезде, подъезжаю к Эйндховену, в котором буду жить три месяца. Это условие моего контракта и условие моих документов. Иногда кажется, что вся моя жизнь состоит из ограничений, хотя вроде бы вне-России это про возможности и свободу. Но это я так, просто устала.

Давно я не писала сюда писем. Текст уже три месяца стоял на пороге и словно не решался перешагнуть. Осенью я много боялась, поэтому не писала. Кажется, больше не боюсь. Почему же всё равно не пишется? Может, попробовать как Хемингуэй? Одно самое правдивое предложение.

***
Одно самое правдивое предложение.

Я устала. Луна закатывается теперь не ровным бегом, а рывками перекатов из-за своего смещённого центра тяжести. Каждый раз, когда я смотрю на луну, думаю, неужели? Неужели над нами одна луна? Так много километров, и одна луна. Почему-то никогда так не думается про солнце и звёзды. Звёздочки.

Слова, мои любимые слова, вызывают сейчас оторопь, отвращение и страх. Не слова. Красивые, тонкие, хрупкие и изящные конструкции слов. Я собираю их так же, стеклянным бисером на тонкую леску. Но какова их цена, если за этой леской оказывается, что эти крупицы… Что я знаю про эти крупицы? Как слоновья кость, это красота, добытая кровавой ценой, я чувствую в них, что они как шейные позвонки птиц. Да, эти стеклянные бусины - это шейные позвонки маленьких птиц. Тех самых, которых я рисую в своих блокнотах. Чтобы сплести эту леску, ты убил много, много невинных маленьких птиц. Кому нужна красота, когда за ней стоит убийство? Теперь самое страшное - писать слова, которые порвутся и рассыпятся, и станут ранящими осколками, как только откроешь стекло витрины, за которой они спрятаны, и к ним прикоснёшься.

Я не хочу обманывать. Я хочу быть в своих словах, быть своими словами.

Всю осень я думала про тёмную хрупкость и зло. Почему зло может быть таким притягательным? Почему тянет чужая тонкость и боль? Потому что чувствуешь искусность своих движений, если умудряешься не пораниться?

Ой, ребята. В последнее время я пишу высокоуровневыми абстракциями, понятными только мне, а иногда даже и мне непонятными. Я так делаю, когда боюсь. С мая я почти совсем пропала из инстаграма, да и отсюда тоже. Не могла себе этого объяснить, словно какой-то блок появился. А в октябре и ноябре мне сильно прилетело. Не зря боялась. Пыталась интегрировать в себя, что заслуживаю такой сильной ненависти.

Казалось, что мир дребезжал, заглушая любую стройность мысли. Как на концерте от огромных колонок вибрации проходят через тебя и голос глохнет в голосах других, музыке, шуме, себя не слышно. Так и я растворилась в дребезжании мира и ничего не слышала. На меня кричали и выливали потоки текста, на меня обижались, и я чувствовала, что через меня проходит мощный поток воды. Я стала этим криком, этим текстом, этой обидой, и в этом всём не осталось меня.

Эйндховен встретил меня густым плотным туманом, и в первую неделю я не видела в городе ничего дальше своей руки. Меня дважды за последнее время сравнили с ёжиком в тумане. Совсем недавно впервые посмотрела его от начала и до конца. Там есть момент, где ёжик падает в реку и говорит, я упал, река, неси меня. Вот и мне так хотелось стать этим ёжиком. А ёжики умеют плавать?

***
Про что этот текст? Это дневник, так что он может быть ни о чём. Но он всё-таки о чём-то. Я сказала выше, что не так уж это и важно, как я тут оказалась, но это неправда. Для меня он про ответственность. Я думаю про себя как живое существо, которое когда-то умрёт, про себя как русского человека, про себя как дочку своего папы, и про себя безотносительно. И про это плавание по течению, ощущение беспомощности, бессилия, которое гораздо глубже моей большой силы, которая позволяет мне идти и держаться. Такие два разных кусочка, а на самом деле об одном. О том, что осознав конечность жизни, осознаёшь непозволительность оставаться там, где тебе плохо. При наличии альтернатив.

Я хорошо умею идти к целям. Только кажется, самая страшная ответственность, которую я не могу взять - это ответственность за желания и цели, к которым я иду.