После бессвязных и уязвимых, предполагаю, что с трудом читаемых, потоков моих то ли мыслей, то ли чувств, я всегда думаю, что больше такого писать не буду, и зачем я вообще опять? И мне сразу хочется восстановить баланс чем-то связным и более интересным.

Вообще я ничего никогда не перечитываю из этих своих записок, но иногда через поиск по сообщениям на что-нибудь натыкаюсь. Как-то мило и даже немного грустно, что раньше тут были тексты с темой, которым даже можно было дать название «О велосипедистах» или «О датчанах». И даже были какие-то неловкие попытки иронии! Нынешние же хроники по длине предложений и бессвязности я могу сравнить разве что с предсмертной запиской военкора, которую недавно читала, и которая как-то особенно меня впечатлила.

Я это всё к чему. Рассказать вам что ли о моих наблюдениях за местными порядками, аж из двадцать второго года. Я на них наткнулась, потому что там в первом же абзаце опять про терроризм, и даже страх тот же самый, но оставила текст нетронутым.

- - -
random facts (part 4):

1. Двери в Дании чаще всего открываются внутрь. То есть, чтобы выйти из комнаты или офиса, дверь нужно открыть на себя. Мне кажется, это очень глупо! Во-первых, я постоянно думаю про правила пожарной безопасности и то, как люди в панике толпой бегут к дверям, и вместо того, чтобы вывалиться из них, блокируют себя. Во-вторых, это забирает кусок пространства в комнате. А ещё, кстати, в Европе никогда нет рамок и проверок на входе в аэропорт, и мне с этим неуютно, потому что среди моего очень маленького набора страхов из трёх пунктов, помимо клещей и аттракциона “башня падения”, есть терроризм.

2. Уже давно, в феврале, мне подарили цветы. По самым разным причинам, я отнесла их тогда на работу. И это был цирк. Каждый человек, который заходил ко мне в офис, спрашивал: “Это что, тебе датчанин подарил??? Не может быть.” Отдельная история что это был за букет и как он ко мне попал, но это был и не датчанин, и даже не кто-то живущий в Дании. Цветы удивительно долго простояли, и, честное слово, за период их застывшего умирания этот вопрос мне задали не меньше пятнадцати раз. Больше всех удивился мой руководитель, Аске (датчанин). Сказал, что наверно теряет популярность у жены, раз теперь в Дании так много романтиков из других стран. Оказывается, датчане не дарят цветы, и Аске говорит, что они вообще не понимают романтики. С романтикой, я думаю, он всё-таки всех мерит по себе, Аске всегда так делает. Но про цветы правда. (Основано на небольшой и нерепрезентативной выборке моих знакомых).

3. Меня восхищают датские имена. У меня есть коллега Наташа Малинка, у которой никаких славянских корней. В классе, в котором я преподавала, есть девочка, которую зовут Vanilla. Аске говорит, что датчане вообще любят давать красноречивые имена, в духе Bjørn (медведь), Bjerg (гора, читается как Бьяау!), Lærke (жаворонок) или Søstre (сестра). Мне нравится, это же как у индейцев! А ещё в Европе нет отчества, но есть middle names, и это может быть абсолютно что-то случайное, их даже может быть четыре штуки. Например, у меня есть знакомая Сара Мария Кристенсен Аксель Норгард, и «Мари», «Аксель» и «Кристенсен» там просто потому, что её родители так захотели. А у моего соседа по офису вообще middle name Иисус. Просто потому что.

4. Датчане очень рано ужинают, в 6 вечера. Когда я жила в общежитии, и готовила там вечером еду, людей порой оторопь брала, - мол, ты что, в 21 будешь есть? Так поздно? И я до сих пор не понимаю, стоит мне этого как-то стыдиться или нет.

5. Недавно был праздник Санкт Ханс. Это день летнего солнцестояния, наш самый близкий аналог - Ивана Купала. Меня очень смешат датские праздники. Сейчас в этот день тут просто жгут костёр, а раньше на него сжигали ведьм. Правда сжигали девушек, кажется почти до 1800 года. А на Масленицу вот убивали чёрных кошек. Кстати, в этом году костров почти не было, потому что в Дании большая засуха. С апреля по июнь дождь шёл один раз.

6. Сейчас сезон выпускных, и если у нас все ездят в ресторан на лимузине (мы, правда, с моей школой ехали на трамвае), то тут школы арендуют грузовики, и выпускники катаются на них по всему городу. Иногда это военные машины, иногда пожарные. Ни разу не видела трактора, но и без тракторов мне всё это нравится гораздо больше, чем лимузины.

Что-то меня пробило. Но значит наверно так нужно.
- - -

Я снова куда-то лечу, и пришло время и этой книги. Эту книгу я искала долго, и на авито, и на алибе, и у букинистов, и даже просила мою подружку из Азербайджана поискать её там. А нашла её мама, в нашей деревне, в уличной библиотеке.

В последнюю поездку домой я её забрала, потом ждала, когда придёт её время.

Из всех цветов я больше всего люблю полевые, а цветы с поля из нашей старой деревни, откуда бабушка и дедушка переехали, когда мне было 4 года, но которая наверно и является моим детством - нет на свете лучше этих цветов. В книгу мама вложила ромашку. И утром, с каким-то замершим сердцем, я спросила её, а откуда эта ромашка.

А дальше. Я покажу.

Если закрыть глаза, можно представить. Лето, тёплый и плотный зной. Вокруг наперегонки носятся мухи, иногда забываясь и врезаясь в окна; лениво порхают с места на место бабочки, и, не обращая на них внимания, сосредоточенно занимаются своей работой трудолюбивые пчёлы. Если закрыть глаза и прислушаться, всё гудит, жужжит, живёт. Целый мир, в котором ты гость.

Где-то издалека лает собака, и наша Герда - как тут молчать! - передаёт ей свой весёлый привет. Потом замирает, стоит, слушает. Делает небольшой рывок, но снова замирает - сомневается. И тут начинает прыгать и рваться с верёвки. Это значит, дядя Дима идёт с охоты. Он, может, ещё и сам не знает, придёт сразу домой или завернёт куда-то, а она уже знает.

Важная курица со своим выводком горделиво ходит по двору и дразнит Герду, хорошо уже выучив длину её поводка. Но и ты не подойди - мало есть на свете вещей страшнее курицы-наседки. Жарко. Стоишь на крыльце и сомневаешься, выходить ли. Отправили-то тебя вообще-то на дневной сон - вопиющая несправедливость! мир вокруг такой интересный, и жужжит, и бежит без тебя, а тебе надо спать. Хотя все и знают, что ты давно уже никогда не спишь днём. Около бани Наталья в длинном платье полощет бельё. Подойти к ней и сознаться в своём бессонном преступлении? Она сначала строго посмотрит, но потом улыбнётся своей светлой и ускользающей улыбкой. А вдруг не улыбнётся? Может сразу пойти собирать молодой горох в подол юбки? Как я уже жду, когда дорасту до Машиного полосатого платья, у которого на поясе есть карман, будто специально сделанный для гороха!

Но горох не убежит, а вот сенокос убежать ещё как может. Осторожно, вдруг всё-таки Наталья не заметит, приподнимаешься на цыпочки и открываешь калитку - конечно, заметила, но мы обе знали, что затея с этим дневным сном была никудышная, - и бежишь на поле. Там мама и папа складывают уже высохшую траву из стогов в кипы, перевязывают верёвкой и несут на сеновал. Вытирают со лба солёный пот. Так Зорьке и козам будет что есть всю зиму. Дедушка, ещё молодой и высокий, залихватски курит сигарету, и стоит в воздухе высокая пыль и запах согревшегося сена, и крепкий дым дедушкиной Примы.

И мне так сильно хочется помочь, так сильно. Серёжка же помогает!

- Оля, ты ещё маленькая! Оно тяжёлое, тут пыльно, иди поиграй домой.

Никакие уговоры не помогают! И я уже правда готова повернуться домой. Но тут бабушка Нюша говорит, ну нагрузите ей маленькую верёвочку. И Серёжка отдаёт мне свою верёвку, кладёт на неё немного сена, и нет счастливее меня на этом свете человека. И я так гордо несу это сено вместе с Серёжкой в сарай. Значит, Зорька будет есть и мою траву зимой…

***
Не жить прошлым, как видите, у меня совсем не получается. Но может это и не прошлое вовсе, а просто я.

Много себя спрашиваю, зачем выворачиваю тут душу наизнанку. То не нахожу ответов, то целую пригоршню.

Почти все, кого я привыкла читать, пишут сейчас о войне и политике, и это важно, но на фоне этих тектонических плит я осознаю себя совсем маленьким и незначительным муравьём. Наверно, за этим всем, мне хочется не потерять в себе человека.

То ли про время, то ли про любовь.

Часть мира, в которой я сейчас нахожусь, сегодня перешла на летнее время. Это один из моих самых любимых дней в году - глупо кажется, что так я становлюсь чуточку ближе к родным. Вот так располагаешь себя в других координатах, и совсем другие даты становятся значимыми - ни 8 марта, ни 23 февраля, ни майские праздники тут не имеют никакого значения, а местные я не могу праздновать, потому что они кажутся мне навязанными. Сейчас, например, пасха, но это ведь совсем не моя пасха. Зато появляются такие маленькие символичные дни, в которых значения больше и чем у местной пасхи, и чем у домашних праздников тоже. Занятно, что жизнь от перевода часов меняется только у меня. Для датчан она идёт своим чередом, только капельку дольше теперь светло. И дома и в Москве не меняется тоже, там вообще нет никакого перехода, и даже часы сегодня ночью не перепрыгнули через тройку. А я пытаюсь жить и тут, и там, и теперь у меня появился дополнительный час между концом работы и началом занятий по средам, немного позднее нужно звонить маме, и не надо состыковывать безумное число пересадок и пересечений границ планируя май.

В голове вертятся строчки избитого, но несмотря ни на что, любимого мной Бродского: здесь можно жить, забыв про календарь.

В этом году день перехода на летнее время выпал на пасхальную неделю, и это почти единственные дни в году, когда в Дании не работают даже продуктовые. Так, прилетев обратно, я застала Копенгаген в каком-то лимбе. На пути от трапа до выхода из аэропорта я слушала задумчивую песню, и совсем не хотелось приносить эту песню в метро, и я пошла от аэропорта до своей никому не известно в честь кого названной улицы пешком. Чтобы это не звучало как совсем безумство, аэропорт тут почти в черте города, и это всего 64 минуты быстрым шагом.

В аэропорту Копенгагена меня ни разу никто не встречал (не нытьё, просто факт). А я сама очень люблю встречать людей, и когда меня встречают тоже люблю - для меня это про дом, про то, что тебя тут ждут, тебе рады. Прилетая в Пулково или Храброво, даже если я знала, что никто меня не встречает, всё равно на всякий случай обводила глазами зал, иногда даже кого-нибудь находила, а тут даже не поднимаю глаз. Я вчера не в первый раз об этом подумала, но в первый раз, оттолкнувшись от этой мысли, подумала про любовь, точнее про отсутствие любви, и про дом. В этом году я впечатляюсь книгами, расскажу про ещё одну, прочитанную в феврале. Она о людях, бежавших из стран железного занавеса в Париж и ежедневно собирающихся в задней комнате парижского бистро играть в шахматы, спорить о политике и тосковать. Этот клуб неисправимых оптимистов в задней комнате парижского бистро в книге просуществовал 12 лет. И мне так страшно стало тоже так прожить 12 лет, когда ты не полностью здесь, но уже и не там.

И вот, я шла пешком в высоком тумане Копенгагена и думала о том, а про что дом? Что такое быть полностью тут или полностью там?

Одним уже далёким отсюда январём я приезжала кажется в первый раз из Дании в Россию и очарованно смотрела на человека, которого видела в первый и, не знаю, в последний ли раз. Наша история с Л. тогда давно уже лишилась любви, но никому не хватало смелости в этом признаться, и всё ещё держалась на каких-то ниточках. Как тонкой верёвочкой к палке привязывают иногда стебель цветка, но цветок так вырос, что дело даже уже не в верёвке, а это стебель с палкой уже давно не подходят друг другу, и весь горшок в итоге не выдерживает смещённого центра тяжести и падает. В тот вечер окончательно закончилась для меня наша история, потому что в моём мире нельзя одновременно любить и так очарованно смотреть на другого человека.

С тех пор у меня никого не было.

Я здесь уже об этом писала, но у этого канала явно есть лейтмотивы, и я им сдаюсь. Когда я сюда переехала, сначала я выясняла жизнь, потом упивалась своим одиночеством и новым миром, потом переживала новости и осознавала себя, и, если честно, мне было настолько не скучно с собой, что я даже не могу сказать, что чего-то мне не хватало.