Часть 2.

Если бы не было первого раза, во второй не было бы так страшно. Но это повторяющееся ощущение замедленной съёмки, - когда ты летишь и полностью осознаёшь, что летишь, даже физически чувствуешь свою траекторию, - и ни-че-го не можешь с этим поделать. Только очень хорошо знаешь, что сейчас будет очень больно, а в голове снова это звенящее “Ну и дура”, и абсолютное бессилие, чтобы это предотвратить. Мне кажется, так могут чувствовать себя парализованные. Пять секунд полёта длились вечность. Удар. Боль. Не могу встать, и, самое страшное, не могу дышать.

Восемь. Девять. Десять.
Вдох.

Два дня подряд? За день до этого на меня напала женщина. Я ехала и никому не мешала, - научилась наконец ездить с музыкой, и это в корне поменяло процесс езды, у каждой поездки появилось настроение. И вот я сконцентрирована на дороге, в наушниках играет что-то очень бодрое, мы с велосипедом одно целое - одно из лучших чувств на свете. Боковым зрением я замечаю что-то бесформенно-серое, стремительно приближающееся ко мне. Сквозь музыку прорывается крик, я инстинктивно уклоняюсь вниз и максимально прижимаюсь к велосипеду, и чувствую рывок за волосы. Почти удержалась, - поймала себя на руку и колено, и очень мягко опустилась на землю. Пока бежала полиция, разбиравшаяся в это время с каким-то пареньком, превысившим скорость, женщина в серой толстовке и с длинными седыми волосами, продолжая кричать, кинула в меня большую оранжевую пачку апельсинового сока, пнула меня ногой и пошла атаковать других велосипедистов. Это меня даже успокоило, потому что я решила, что это всё-таки не я в чём-то виновата. Полицейские забрали её и подошли спросить, всё ли у меня в порядке. Да-да, всё в порядке. Только на следующий день я буду ехать и увижу парня в похожей серой толстовке, испугаюсь и не замечу яму прямо перед собой, и перелечу через руль. На этот раз полноценное сотрясение. Через два дня мне позвонят и скажут, что у женщины оказалась шизофрения.

Итак, вдох. В первый раз с момента появления у меня нового шлема, я не надела шлем, ведь ехать всего семь минут. Очень больно, но я уже дышу. Дотягиваюсь до вылетевшего из кармана куртки телефона, поднимаюсь, поднимаю велосипед, делаю несколько шагов. Ага, пока никаких шагов. Оттаскиваю себя и велосипед в сторону и сажусь на асфальт. Думаю, что сейчас отправлю геолокацию Карине и попрошу забрать меня. Беру телефон. И ничего не вижу, только пульсирующие белые пятна. Закрываю глаза и сижу. Не знаю, сколько времени прошло, судя по интервалам между сообщениями, минут 40. Мимо пробегают датчане, вышедшие на утреннюю пробежку. Мне кажется, больнее всего в этой ситуации мне было не от напавшей женщины, и не от разбитых костей таза и рук, а от того, что ни один пробегавший мимо человек, видя, что я сижу на асфальте с окровавленными руками, закрытыми глазами и лежащим на земле велосипедом, не подошёл. Искренне считаю, что выгляжу более менее не похоже на пьяницу или бомжа, хотя даже бомжам я несколько раз вызывала скорую, несмотря на то, что их запах это главная брезгливость моей жизни. Они тоже живые люди. А потом, с таким уровнем общественной эмпатии, я ещё умудряюсь удивляться, как люди могут убивать людей.

Вообще я очень спокойно отношусь к механическим поломкам, потому что с детства часто ударяюсь, падаю, роняю на себя чайники, и у меня довольно высокий болевой порог. Если бы я писала про каждый свой ушиб, из этого канала уже получилась бы книга. Так должно было быть и сейчас - ну сотрясения, ну подумаешь. Но они наложились на остальное лето. Между делом умер дядя, цветок, голубь, один из моих родственников оказался на войне, и это вообще не конец моего летнего списка. В периоды таких потрясений, я обычно много опоры нахожу в движении, рисовании, природе и книгах, а тут шумящая голова не разрешала мне заниматься спортом и читать, прогулки скатывались в невозможную усталость, и всё это даже нельзя было сублимировать в работу. Сейчас я в порядке. Даже уже не шарахаюсь от людей. Но эти падения оказались какими-то очень важными, потому что открыли во мне большую уязвимость и забрали из Дании ощущение безопасности.

В несколько дней после этого я поняла, что хоть я больше в этом городе совсем не одна, я всё-таки немного одна. Хотя квартира в эти дни и обрела совершенно особенную ценность, став островком безопасности, мне очень хотелось быть с кем-то, но за три года я так и не встретила тут человека, которому бы доверила своё такое состояние. Заменой человеку стало странное - этого всего было так много, что во мне включился овершэринг, и я впервые разделила что-то такое вовне, в инстаграм и сейчас здесь. Это почему-то меня успокоило, и сейчас через текст я как будто наконец допрожила этот опыт.

***

Пару недель назад я ездила в настоящую научную обсерваторию, смотреть на планеты. В огромный телескоп было видно кольца Сатурна и четыре луны Юпитера. Настоящие.

Мой телефон случайно сделал фотографию, прикреплю её снизу. Я долго на неё смотрела и взяла билеты в Россию. Больше уже не страшны границы, а страшно, что я там почувствую и кем оттуда вернусь.

Та самая фотография.

9.11.2023

Я тонкая осинка на выжженной войной земле, и по очереди отрываются мои корни, отрываются, отрываются, и не за что больше держаться осинке, не за что, не за что, подует ветерок, и она улети-и-ит, а потом приземлится на новую землю, и на неё прилетят птички, и сядут ей на ветки, и запоют песню, и будет та песня старой и нежной, но будут эту старую песню петь молодые птицы, и возьмут они у осинки семечку, и сорвут веточку, и понесут дальше, и из семечки или веточки вырастет новая осинка, вырастут другие осинки, вырастет полянка, вырастет лес, и корни деревьев окажутся не внизу ствола, а внутри, в каждом соке, и в каждой почке, и в каждом листе, и ветер будет гладить руки этих разных осинок, и нести их шёпот от одной к другой, как бы далеко мы ни были.

На небе ли, за океаном, за стеной.

Ничего не спрашивайте, мне очень нужно, чтобы тут была эта заметка.

Открываю глаза и 15 минут смотрю в потолок. Полосы серого света рисуют на сером потолке серые геометрические фигуры. Выглядит как цвет выделения текста в ворде или обрамление окон виндоус девяносто-пять. Такое вот январское Копенгагенское солнце.

Цвета окаменевшей водки.

В октябре мне подарили мои хроники в виде стопки из трёхсот с небольшим распечатанных на принтерной бумаге страниц. 168 листов ‘а четыре’, с оглавлением и обложкой. Этот подарок поставил абсолютный блок на то, чтобы я снова могла сюда что-то писать. Я даже сдуру почти удалила этот канал - скачала его в текстовый документ, нажала удалить, и четыре секунды смотрела на обратный отсчёт до необратимости этого действия. Между четвёртой и пятой успела подумать — какой же глупый драматизм, Оля! — и в последнюю секунду поймала кнопку отмены. Сидела, смотрела на оранжевый кружочек с буквой Д, и думала, что грустно, но кажется я никогда сюда больше ничего не напишу.

Вообще я не люблю драматизировать вещи. Не люблю, и кажется даже почти не драматизирую. Тем большей глупостью мне кажется моя реакция. Но что-то страшное произошло, когда, ничего мне не сказав, не спросив разрешения на печать, человек решил, какая у моей истории должна быть обложка, вставил свои слова в мой текст, отредактировал его, когда назвал главы. Это перестало быть моей историей. Чувствовала, чувствую до сих пор, что мне залезли руками под рёбра, между одиннадцатой и двенадцатой парами, и зачем-то положили руки на печень и левую почку. Не больно, но тело больше не принадлежит мне. В английском есть слово agency, не знаю, как точно его перевести. Что-то вроде способности контролировать своё тело, возможности запускать цепочку намерение-действие. Вот её у меня отобрали, только по отношению к тексту.

Сначала я написала, что не оскорбилась и не расстроилась, и что это больше про мои взаимоотношения с человеком, который мне его подарил, чем про сам подарок. И что я не такая недотрожка, просто в моей жизни случилась такая вот изломанная дружба, которая ощущается как недобровольное хирургическое вмешательство. И что вообще я люблю внимательные подарки. Но если честно, я и оскорбилась, и расстроилась. Оттого, что отредактировали мои слова, я чувствовала себя так, словно меня изнасиловали. В какой-то момент я подумала, что вообще больше никогда ничего не напишу. Слова вставали поперёк горла, я о них спотыкалась, и в итоге замолчала даже в своих заметках, и место буквам осталось только в сообщениях и в английских текстах моих рабочих статей.

Но, иногда чувств во мне бывает так много, что они не помещаются во мне. 9 ноября чёрные буквы сообщения в телеграме сообщили мне самую страшную новость. Это не первая смерть, которую я прожила тут в одиночку, но первая важная, и боль была такой тупой и плотной, плотнее воздуха. И не с кем было о ней молчать, не с кем разделить память; ни с кем не хотелось быть, кто не знал мою бабушку. И всю эту расширяющуюся тьму некуда было деть. Изнутри груди она расползалась по плечам, подбиралась к шее, расходилась невыносимой, вечно растворяющей в себе, но в которой никогда нельзя полностью раствориться, пустотой. И тогда пришёл текст.

Не знаю, почему там осинка, но слова сами струились потоками, и об этой осинке у меня написано девять листов. За точкой на последнем пришло опустошение. И спокойствие.

Мне всегда было очень чуждо, когда люди делятся горем вовне, через посты в Вконтакте, истории в Инстаграме, любые другие цифровые формы. Социологическое образование познакомило меня с виртуальными кладбищами, а моя любимая журналистка в прошлом году публично проживала смерть близкого человека, и объясняла потом, как этот процесс работает для неё, почему ей важно было делить это с незнакомыми ей людьми её большой аудитории. Я приняла это и замяла свою скептичность. Но так всё равно не работает для меня. Я не могу это даже на себя примерить, - цифровой формат словно делает всё поверхностным и опошляет, и ощущается мной как оскорбление памяти. Но я пишу сейчас этот текст и точно знаю, что нажму отправить. Почему?

Что-то оборвалось для меня в тот день. Это про землю, про дом, про самую суть меня. Всё во мне и в моём самоощущении начало переворачиваться с мая, - и вот, перевернулось. Оборвалось, упало, как сорвавшаяся высокая нота.

Думаю, датские хроники закончились с их печатью, и теперь это просто дневник. Не дневник экспата, не путевые заметки, и не заметки про то, как датчане открывают двери не в ту сторону. А просто кусочки опытов моей жизни, - потому что это уже жизнь, а не переезд, - кусочки опыта, которым оказались нужны слова, чтобы их осмыслить и прожить.

***
Через сорок дней огромная декабрьская луна показывалась мне своим левым боком.
В последний раз из дома я привезла церковные свечи, как будто знала.

Я это написала уже очень много времени назад, и сейчас я уже и дышу, и пишу. Поэтому не стоит очень серьёзно относиться к этой заметке. Но вот есть она у меня такая эта заметка.

Я не знаю как, но вчера я заканчивала заметку в хроники, и среди её бессвязного бреда писала и про теракты. Очень темно.

Милый друг,

Эту заметку я начинала восемь раз. Звучит патетично, а она даже и не какая-то важная, и нет в ней ни обиды, ни драмы, ни надрыва, которые назойливо просачивались в прошлые мои заметки, и за которые мне всегда потом немножко стыдно. Но наверно это обратная сторона честности.

Начинала я её и о том, что времена настали по-настоящему тёмные,
и об удивительной связности никак не связанных между собой последних четырёх книг, что я прочитала,
и о фотографии, которая кажется мне важной частью моей бытности, но которой совсем нет в этом моём дневнике,
и даже начинала писать сказку.

Но ничего совсем не пишется. Тянешь за каждую ниточку, а узел запутывается только сильнее.

Но мне так хочется сделать сейчас срез своей жизни, что я сдалась. И просто решила написать про всё, про что мне важно сейчас написать, про каждую ниточку, и пусть он впрочем затягивается, этот узел. Узлы иногда вообще-то держат паруса.

1.
В самолёте я читала книгу про Чернобыль.

Через неделю, стоя на обрыве скалы, я растирала так и не отогревшиеся за ночь и две чашки горячего кофе пальцы рук, и смотрела на снежную верхушку горы Тахталы. Три с половиной года, что я прожила тут, во мне постоянно звучал внутренний диалог, то соглашающийся, то спорящий с теми, кто говорит, как много передо мной в этой стране возможностей и свободы, и как глупо возвращаться. Но в то холодное утро я смотрела на величавую гору Тахталы и слушала тишину. Не произошло никакого события или активного решения, просто в то утро сама собой утвердилась эта такая простая и понятная, такая очевидная правда, что я вернусь, и голос утих. Абсолютная истина оказалась тихой и спокойной, не требующей ни оправданий, ни доказательств её правды, ни себе, ни другим.

Забавно и странно. Где-то с месяц назад я отдавала оказавшиеся у меня и ненужные мне игрушки детям, и с их мамой произошёл этот привычный маленький разговор о том, как все мы тут оказались, и что я планирую делать, когда закончу аспирантуру. Я оставила велосипед и от места встречи 50 минут шла пешком, чтобы выветрить голову, и злилась на себя за то, что зачем-то всегда на этот вопрос отвечаю правду, а потом слушаю, как люди убеждают меня в том, какое безумие хотеть обратно. Шла и думала, что я же их ни в чём не убеждаю, зачем они убеждают меня? А кажется, они убеждают себя.

2.
Ещё через два дня мы сидели и смотрели на газ, выходящий из трещин каменистой породы. Этот газ бегал по горе огоньками синего цвета, такими же, как газ на плите, только здесь не укрощённый тюрьмой баллона и краном конфорки, а озорной и свободный. Вдалеке мерцали огни города Чиралы и виднелось туманное море. Спокойное и огромное с высоты. Я вспоминала, как папа учил меня зажигать спички. И ещё не знала о нём никаких новостей.

Эти огоньки впечатлили меня больше чем целая Исландия, где извергался вулкан, и четыре кита показывали мне свои спины. Они рассеяли абсолютную темноту предыдущих недель.

В самолёте обратно я тоже читала книжку про Чернобыль.

3.
Голова моя иногда отлетает знатно, и весь январь я спала на полу. На простыне и наматраснике толщиной 7 миллиметров мои лопатки чувствовали пол, и это возвращало сознание из аморфного пространства дребезжащих мыслей и беспредметных тревог обратно в лопатки, и я засыпала.

В моей семье никто никогда не ходил в походы, и только всегда - и в детстве, и два года назад - очень хотелось увязаться за дядей Димой на охоту в лес. Но об этом я тут уже много раз писала. Дальше этого леса ничего не было, и тогда казалось очевидным, что путешествовать и исследовать мир - это про архитектуру готической Европы, холодный металл башни Парижа или развалины Парфенона.

Потом меня переклинило, и я даже не помню с чего и как. Помню, как из Петербурга мне очень хотелось в Карелию, Псков и Ригу, но человек, с которым мы тогда друг у друга были, так и не уговорился. В Карелию хотелось сильнее всего, но съездить в одиночку в Псков и в Ригу, и даже одной переехать в другую страну оказалось легче, чем одной сходить в горы и в лес.

Прошлым июнем, после четырёх лет, в которые я хотела, но сильнее боялась, я устала хотеть. Сначала случился двухдневный поход в горы Норвегии. Потом казалось, что мир рушится, а у меня совсем плохо получалось дышать, и я решила, что лучшего времени для моей самой дерзкой мечты об Исландии никогда не будет, и случилась Исландия. Потом снова была Норвегия, и после неё я подумала, что надо бы снова вспомнить как восхищаться творением человека, и согласилась на поездку в Милан, но и из Милана сбежала в озёра и горы. И вот сейчас, десять дней марта ходила по Восточной части Ликийской тропы.

Когда теряются любые смыслы, можно есть печенье на уступах камней, и смыслы становятся не нужны.

Я почти всегда мёрзну, даже будучи человеком с самым тёплым спальником. И поэтому, хотя и чувствовала лопатками камни и землю, прерывисто и мало спала. Но оказывается, если отлетает голова, уйти на неделю в лес даже лучше чем спать на полу.

Только вот эта книжка про Чернобыль.

4.
Когда 1 сентября я стояла на линейке в школе в первый класс, в Беслане убивали детей. У нас был учитель музыки, прошедший Афган, и благодаря ему каждое 1 сентября, пока я не переехала из Москвы, мы держали минуту молчания. Чтобы помнить. За 5 лет до этого, через пару улиц от моего дома взорвали дома на Гурьянова. А в 2002-м мы должны были пойти на Норд-Ост, но у меня болел живот.

Это всегда было рядом, и потом я много об этом читала. 1 и 8 сентября, и 23 октября отмечены у меня в календаре. В Европе никогда нет рамок на входах в аэропорт, и мне страшно.

5.
Я видела как извергался вулкан. Раскалённая земля принимала жидкую форму и выбрасывала себя из себя, кипела, меняла цвет. Земля, по которой я хожу, самое устойчивое, что есть, кипело и плавилось. Четыре кита показывали мне свои блестящие спины, играли и веселились. Четыре огромных кита, каждый размером с комнату, в которой я живу.

В Дании я совсем лишилась опор, и то, что всю жизнь считалось нормой, с которой я могла соглашаться или не соглашаться, но знала её как норму, не норма здесь. Дания для меня порой немножечко слишком толерантна, или я очевидно до неё ещё не доросла, но итог один - в правилах этой страны я продолжаю жить по своим, но это конечно же не работает, и на правила и ценности больше нельзя опереться. Свою страну я тоже мало теперь понимаю. И когда ничего не понятно, и не на что опереться, есть земля. А в Исландии она кипела и плавилась.

Книга про Чернобыль не про причины и виноватых, а про обычных людей, которые встретились с Чернобылем и пытаются найти смысл. О том, как сначала разрушилась вера в социализм, в который верили всю жизнь, и про то, как стал убивать мирный атом, и нельзя было трогать траву, ходить в лес, пить молоко, любить друг друга и заводить детей. О том, как в попытке понять, каждый крестьянин стал философом, совсем не хотев им становиться. В Исландии земля хотя бы кипела и меняла цвет, а в Чернобыле светило солнце и колыхалась на ветру зелёная живая трава.

Не помещается у меня в голове эта книжка.

Иногда кажется, что я так близка, чтобы она поместилась, а я не хочу, чтобы помещалась.

6.
На прошлой неделе я жгла масленицу, съела два блина, сходила в посольство и поставила крестик, и в объективной бессмысленности этого действия оказалось удивительно много смысла. Сходила на выступление русской балерины, почувствовала на щеках две слезы. Я говорю иногда, как скучаю тут по театру и своей петербурго-калининградской культурной жизни. Но я и сама не знала, как скучаю. Сидела и чувствовала, насколько это про меня, а я совсем и забыла о том, что я такое.

На прошлой неделе начались мои занятия в неакадемическом институте философии, в России, - путь на три года. Моя аспирантура это работа, а не учёба, но работа всё-таки в университете, и я была уверена, что не могу и не хочу больше учиться. А тут так радовалась, что поступила. Но и институт неакадемический, и кажется, что если думать о философии на русском, с людьми в том же времени и контексте, где я, может быть можно будет что-нибудь понять?