Когда я писала письма, сейчас пишу заметки, чаще всего начинаю с запаха:

пахнет осенью,
или потухшей свечкой из икеи с приторно-сладким запахом ванили,
надкусанным яблоком,
или шерстью собаки

Квартира, в которой я живу, тоже имеет запах, который совсем мне не нравится, поэтому я купила красивую тёмно-зелёную банку с длинными и тонкими деревянными палочками и субстанцией, которая пахнет загадочным skog, - на самом деле, ничего загадочного, северным лесом. А ещё, если вы подумали, что запах северного леса называется ског, то нет, хотя это название ему очень подходит - оно звучит так же, как и сам запах - холодом и высокими соснами. Но нет, датчане произносят это как “скоу”, и У как будто есть, но как будто и нет, её нужно произнести внутрь себя, как будто хочешь проглотить, но разучился глотать, и полуглотнул, полуикнул. Так я слышу практически весь датский. Но мы о запахе. Субстанция из тёмно-зелёной банки должна снизу вверх подниматься по этим палочкам и отдавать свой запах комнате. Мне казалось, что так она станет моим домом.

Наверно, ты, дорогой читатель, тоже знаешь это чувство - когда возвращаешься из долгого путешествия и открываешь дверь, и первое, что происходит - это вдыхаешь, - не специально, мы же все дышим, - и чувствуешь этот запах, который совсем не замечаешь на каждодневной основе, только когда возвращаешься из путешествия, когда успел от него отвыкнуть, и сам пропах

посторонними кроватями,
дорогой,
постельным бельём, выстиранным другим порошком,
и улицами с людьми с другими мыслями в голове

Вдыхаешь и думаешь: “я дома”.

Но нет, я захожу сюда каждый день, и даже если просто вынесла мусор, всё равно каждый раз чувствую этот сладковатый, даже немного трупный, запах. Может, это и хорошо, потому что я почти чувствую это место своим домом, а мне совсем нельзя к нему привязаться, ведь через месяц съезжать. Месяц и семь дней. Трогаю спинку дивана и холодную перекладину на балконе, чтобы запомнить. В Копенгагене у меня пока не появилось дома. Возвращение в общежитие всегда пахло общежитием, староватым, металлически-пыльным и спёртым. Комната на Ама всегда пахнет старой застройкой, чистотой и Катей, и старая застройка и чистота могли бы быть моими запахами, но это чистота, которую не я навела, и старая застройка не моей истории. Наверно, мне нравится жить на Сюдхавн, потому что я не чувствую здесь себя самозванцем. Он похож на дорогу от Автово к Ленинскому проспекту, где квартира тоже, кстати, пахла по возвращении не домом, а салатовыми стенами, которые я не выбирала, и налётом жёлтой воды на ванной. А может, я просто уже знала, что покину это место и этого человека. Квартира Миши пахла тем, что я не хочу в ней находиться.

Да, запах Автово в Петербурге был запахом моей неготовности к большим шагам и ответственности связывать себя более крепко с местом, тогда ведь сложнее будет убежать. Дом так пахнуть не может. Я думаю о запахе, когда возвращаешься после огромной жизни лета на Шоссейную. Чувствовала ли я такое после ещё хоть когда-нибудь? В голове всплывают три недели позапрошлой весной на Репина. Удивительное было время.

Я смотрю в окно. И хотя там нет осины, а есть зелёные металлические балки, напоминающие мне перекладины Севкабеля, смотрю долго, потому что внезапно так возвращаюсь к себе через воспоминания о том времени. Ходить на ночные концерты маленьких музыкантов и большие фестивали, оживляющие город, гулять у телестудии, иногда покупать билеты в Филармонию, почаще наряжаться, потому что больше вероятность кого-то встретить. Брать кофе на вынос. Когда я в последний раз брала кофе на вынос? Навещать бабушку Веру, и каждый раз, проходя мимо Зари, вздыхать и вспоминать белую лошадь, и размером с ладонь макароны с запахом лаванды, которые мы с Ариной, как сокровища, в шуршащих бумажных пакетах несли до скамейки под двумя старыми немецкими яблонями, красивее которых в мае нет ничего.

Заключительный абзац я решила оставить в заметках. Наверно, в последний день лета уместнее было бы написать про своё путешествие в Исландию, два сотрясения, разбитые коленки, сбитого полицейского, датский, голубей, про людей и про то, как Копенгаген за это лето стал домом. А получился сопливый текст, хотя я очень не люблю сопливые тексты. Но уж что написалось.

Лето получилось таким большим, что вчера я семнадцать минут смотрела на минутную стрелку и ждала, когда она перешагнёт в сентябрь. Привет, осень!

Ну что ж, про сотрясения.

История с велосипедом должна была появиться тут ещё летом в прошлом году, потому что я очень весело его чинила. Так весело, что можно было дешевле купить новый. Но этот велосипед стал моим лучшим другом, а друзей за сломанную каретку не бросают. Так моя сентиментальная привязанность заставила вложить в него очень много крон и оставить от него практически только раму. Я ещё и смешно ходила по разным мастерским, пока не нашла кого-то, кто увидит в нём надежду - прямо как к врачам, в поисках того, кто скажет, что всё можно вылечить, и диагноз не приговор. О потраченных кронах совсем не жалею, так как проехала на нём с того момента около четырёх тысяч километров и катаюсь до сих пор.

За всё это время я ни разу не падала. А потом случилось лето.

Часть 1.

Sandkaj 39. Где этот чёртов 39 дом?

Я настолько уже знаю Копенгаген, что даже со своей полной дезориентацией в пространстве езжу без карт. А ещё два года каталась без шлема, и ничего. Я езжу довольно уверенно - могу ответить на сообщение, проехаться без рук, записать видео, и уж что говорить про проверить карты на ходу. Вот и проверила. Причём, как обычно уверенно проверила, полностью контролируя обстановку вокруг, и даже дом тридцать девятый нашла. И уже привычным движением убрала телефон в карман и подняла голову, чтобы теперь глазами найти этот дом. А вместо дома в 50 сантиметрах перед носом оказался флюоресцентный шлем - тормоза, полёт, хлопок, я лежу и смотрю на небо, а в голове только две мысли: про наверняка разбившийся фотоаппарат, и что меня наверное депортируют из страны. Часы на руке тревожно вибрируют SOS. Ладно, была ещё одна мысль: «Ну и дура».

Вскакиваю, говорю, что со мной всё в порядке, и пишу Джаке, что задержусь, потому что сбила полицейского.

Весной мне подарили шлем, тот самый модный Hövding - ошейник с подушкой безопасности, - и собственно он меня и спас. Потом мы смотрели с полицейскими видео с камеры наблюдения из ближайшего кафе, чтобы убедиться, что я правда просто проверяла карты, потому что вообще-то за атаку на представителя власти должны арестовать. Всё случилось потому, что Sandkaj 39 находится в районе Nordhavn. Это гавань, вдающаяся в пролив, и летом там огораживают пространства для купания. Полицейские на мощных укреплённых велосипедах ездят по набережной и следят, чтобы люди не заплывали за пределы разрешённой зоны. Вот такой полицейский и стоял поперёк моего пути. У меня очень хорошо сработали реакция и тормоза, поэтому его самого я почти и не задела, а только врезалась в его колесо и полностью перевернулась через своё переднее, с велосипедом вместе. Упала прямо на голову, но этот волшебный шлем не только сработал, но ещё и защитил шею, и всё обошлось. Я так эпично летела, что мне сразу вызвали скорую, а со мной и правда оказалось всё в порядке, только ноги тряслись от шока. Потом мы двадцать минут сидели, звонили в головной офис и разбирались, что со мной такой непутёвой делать. Я думала, что мне выпишут огромный штраф, но когда полицейский спросил, откуда я (я очень расстроилась этому вопросу - думаю, ну вот ещё, сейчас добавлю впечатлений о русских), он сочувственно вздохнул и сказал, что получается у меня нет индивидуальной страховки. И раз я разбила часы, руку и шлем, и совсем не задела его, да и он сам (только тсс), на самом деле, стоял не там, где положено, то и так хватит с меня растрат, и ступай отсюда.

Такие дела. На следующий день шумела голова и немного плавало зрение, и я сходила к врачу. Врач сказал, что сотрясение есть, но лёгкое и ничего страшного. Я тоже так решила, продолжила кататься на велосипеде, а потом поехала в Исландию и обо всём забыла. Только на костяшках осталось несколько шрамов.

Часть 2.

Если бы не было первого раза, во второй не было бы так страшно. Но это повторяющееся ощущение замедленной съёмки, - когда ты летишь и полностью осознаёшь, что летишь, даже физически чувствуешь свою траекторию, - и ни-че-го не можешь с этим поделать. Только очень хорошо знаешь, что сейчас будет очень больно, а в голове снова это звенящее “Ну и дура”, и абсолютное бессилие, чтобы это предотвратить. Мне кажется, так могут чувствовать себя парализованные. Пять секунд полёта длились вечность. Удар. Боль. Не могу встать, и, самое страшное, не могу дышать.

Восемь. Девять. Десять.
Вдох.

Два дня подряд? За день до этого на меня напала женщина. Я ехала и никому не мешала, - научилась наконец ездить с музыкой, и это в корне поменяло процесс езды, у каждой поездки появилось настроение. И вот я сконцентрирована на дороге, в наушниках играет что-то очень бодрое, мы с велосипедом одно целое - одно из лучших чувств на свете. Боковым зрением я замечаю что-то бесформенно-серое, стремительно приближающееся ко мне. Сквозь музыку прорывается крик, я инстинктивно уклоняюсь вниз и максимально прижимаюсь к велосипеду, и чувствую рывок за волосы. Почти удержалась, - поймала себя на руку и колено, и очень мягко опустилась на землю. Пока бежала полиция, разбиравшаяся в это время с каким-то пареньком, превысившим скорость, женщина в серой толстовке и с длинными седыми волосами, продолжая кричать, кинула в меня большую оранжевую пачку апельсинового сока, пнула меня ногой и пошла атаковать других велосипедистов. Это меня даже успокоило, потому что я решила, что это всё-таки не я в чём-то виновата. Полицейские забрали её и подошли спросить, всё ли у меня в порядке. Да-да, всё в порядке. Только на следующий день я буду ехать и увижу парня в похожей серой толстовке, испугаюсь и не замечу яму прямо перед собой, и перелечу через руль. На этот раз полноценное сотрясение. Через два дня мне позвонят и скажут, что у женщины оказалась шизофрения.

Итак, вдох. В первый раз с момента появления у меня нового шлема, я не надела шлем, ведь ехать всего семь минут. Очень больно, но я уже дышу. Дотягиваюсь до вылетевшего из кармана куртки телефона, поднимаюсь, поднимаю велосипед, делаю несколько шагов. Ага, пока никаких шагов. Оттаскиваю себя и велосипед в сторону и сажусь на асфальт. Думаю, что сейчас отправлю геолокацию Карине и попрошу забрать меня. Беру телефон. И ничего не вижу, только пульсирующие белые пятна. Закрываю глаза и сижу. Не знаю, сколько времени прошло, судя по интервалам между сообщениями, минут 40. Мимо пробегают датчане, вышедшие на утреннюю пробежку. Мне кажется, больнее всего в этой ситуации мне было не от напавшей женщины, и не от разбитых костей таза и рук, а от того, что ни один пробегавший мимо человек, видя, что я сижу на асфальте с окровавленными руками, закрытыми глазами и лежащим на земле велосипедом, не подошёл. Искренне считаю, что выгляжу более менее не похоже на пьяницу или бомжа, хотя даже бомжам я несколько раз вызывала скорую, несмотря на то, что их запах это главная брезгливость моей жизни. Они тоже живые люди. А потом, с таким уровнем общественной эмпатии, я ещё умудряюсь удивляться, как люди могут убивать людей.

Вообще я очень спокойно отношусь к механическим поломкам, потому что с детства часто ударяюсь, падаю, роняю на себя чайники, и у меня довольно высокий болевой порог. Если бы я писала про каждый свой ушиб, из этого канала уже получилась бы книга. Так должно было быть и сейчас - ну сотрясения, ну подумаешь. Но они наложились на остальное лето. Между делом умер дядя, цветок, голубь, один из моих родственников оказался на войне, и это вообще не конец моего летнего списка. В периоды таких потрясений, я обычно много опоры нахожу в движении, рисовании, природе и книгах, а тут шумящая голова не разрешала мне заниматься спортом и читать, прогулки скатывались в невозможную усталость, и всё это даже нельзя было сублимировать в работу. Сейчас я в порядке. Даже уже не шарахаюсь от людей. Но эти падения оказались какими-то очень важными, потому что открыли во мне большую уязвимость и забрали из Дании ощущение безопасности.

В несколько дней после этого я поняла, что хоть я больше в этом городе совсем не одна, я всё-таки немного одна. Хотя квартира в эти дни и обрела совершенно особенную ценность, став островком безопасности, мне очень хотелось быть с кем-то, но за три года я так и не встретила тут человека, которому бы доверила своё такое состояние. Заменой человеку стало странное - этого всего было так много, что во мне включился овершэринг, и я впервые разделила что-то такое вовне, в инстаграм и сейчас здесь. Это почему-то меня успокоило, и сейчас через текст я как будто наконец допрожила этот опыт.

***

Пару недель назад я ездила в настоящую научную обсерваторию, смотреть на планеты. В огромный телескоп было видно кольца Сатурна и четыре луны Юпитера. Настоящие.

Мой телефон случайно сделал фотографию, прикреплю её снизу. Я долго на неё смотрела и взяла билеты в Россию. Больше уже не страшны границы, а страшно, что я там почувствую и кем оттуда вернусь.

Та самая фотография.

9.11.2023

Я тонкая осинка на выжженной войной земле, и по очереди отрываются мои корни, отрываются, отрываются, и не за что больше держаться осинке, не за что, не за что, подует ветерок, и она улети-и-ит, а потом приземлится на новую землю, и на неё прилетят птички, и сядут ей на ветки, и запоют песню, и будет та песня старой и нежной, но будут эту старую песню петь молодые птицы, и возьмут они у осинки семечку, и сорвут веточку, и понесут дальше, и из семечки или веточки вырастет новая осинка, вырастут другие осинки, вырастет полянка, вырастет лес, и корни деревьев окажутся не внизу ствола, а внутри, в каждом соке, и в каждой почке, и в каждом листе, и ветер будет гладить руки этих разных осинок, и нести их шёпот от одной к другой, как бы далеко мы ни были.

На небе ли, за океаном, за стеной.

Ничего не спрашивайте, мне очень нужно, чтобы тут была эта заметка.