Ещё у меня есть тысяча фотографий Копенгагена, но их я как-нибудь потом разберу.
Конечно, произошло очень много всего, пока я ничего не писала. Я даже всего не вспомню. Но самым ярким впечатлением точно были олени.
В последний год во мне что-то перевернулось, и я полюбила вещи, которые мне раньше совсем не нравились. А те, что нравились, разлюбила. Так я сейчас очень радуюсь снегу, стала бегать, чаще хочу не в город, а в лес, и ещё всякое такое разное. Где-то в ноябре мне хотелось долго ехать и к природе, я решила всё совместить, нашла на карте большую зелёную зону на север от Копенгагена и поехала. Через 20 км вместо асфальта начался грунт, домики сменились деревьями, и я стала искать место, где оставить велосипед так, чтобы потом его найти. И крутя головой в разные стороны, заметила в деревьях какое-то шевеление. Прямо передо мной, метрах в десяти, стояли 7 оленей и мирно щипали травку. Я ни разу не видела оленей в дикой природе, и минут пять простояла как вкопанная. Опомнилась, сделала пару кадров, постояла ещё минут десять, наверно, с открытым ртом. Потом подумала, что надо всё-таки поднять брошенный посреди дороги велосипед и проехать немого дальше.
Дальше сюжетная линия в моей голове обрывается, я помню только яркие кадры. Каким-то образом появилось стадо оленей, в котором было не меньше 50 голов. Они стояли на большой поляне, был самец, который кричал, были оленята даже. Мне было страшно, но вся моя рациональная часть на тот момент уже давно отключилась, и я полезла поближе, чтобы хоть как-то их сфотографировать. У меня очень слабенький зум на объективе, поэтому шаг, ещё шаг, ещё один, и вот я стою за деревом, они совсем близко, а я смотрю на них и в итоге ничего не фотографирую. Я смотрела на них и плакала. Было ощущение, что моя душа пока не настолько большая, чтобы всё это в себя поместить. Со мной в первый раз такое, я даже не думала, что могу испытывать столько эмоций.
А потом два оленя подрались, это было близко, я испугалась, стала уходить и влезла в болото. В своих относительно новых светлых кроссовках. [Кто надевает в лес светлые кроссовки, спросите вы? Я, потому что очень не люблю ездить в ботинках, ну и изначально плана лезть в болото не было. Видимо, это удел всех моих светло-серых кроссовок. Когда у меня в прошлый раз были похожие, я влезла в Петергофе в прогоревшее болото, и тогда сажа из них так и не выстиралась.]
Хорошо, что олени подрались и меня испугали, потому что до этого понять, как уйти оттуда, было совершенно невозможно. Но это ещё не конец. Когда я уже уезжала, в этот лесопарк заехала громкая машина, видимо, спугнула их, и это стадо побежало. Вы представьте только, ~50 оленей бежит! Нет ни заборов, ничего, просто поле и олени бегут.
Потом я много об этом думала, и наверно, это стало таким потрясением, потому что олени всегда были для меня очень мощным впечатлением из-за культурных единиц, в которых я их встречала. Это «Принцесса Мононоке» в детстве, потом «Мать олениха» Айтматова, от которой разрывалось сердце, потом «Риф» Поляринова с оленьим промыслом. Можно ещё Бемби приплести, но я ни разу от начала до конца не смотрела :) И тут ты видишь, как 50 оленей стоят перед тобой в полудикой природе, и никто их не трогает, и нет трагедии.
А потом ко мне пришло небольшое разочарование, потому что оказалось, что это олений заповедник, и люди туда приезжают, чтобы на них посмотреть. Но я рада, что об этом не знала.
В последний год во мне что-то перевернулось, и я полюбила вещи, которые мне раньше совсем не нравились. А те, что нравились, разлюбила. Так я сейчас очень радуюсь снегу, стала бегать, чаще хочу не в город, а в лес, и ещё всякое такое разное. Где-то в ноябре мне хотелось долго ехать и к природе, я решила всё совместить, нашла на карте большую зелёную зону на север от Копенгагена и поехала. Через 20 км вместо асфальта начался грунт, домики сменились деревьями, и я стала искать место, где оставить велосипед так, чтобы потом его найти. И крутя головой в разные стороны, заметила в деревьях какое-то шевеление. Прямо передо мной, метрах в десяти, стояли 7 оленей и мирно щипали травку. Я ни разу не видела оленей в дикой природе, и минут пять простояла как вкопанная. Опомнилась, сделала пару кадров, постояла ещё минут десять, наверно, с открытым ртом. Потом подумала, что надо всё-таки поднять брошенный посреди дороги велосипед и проехать немого дальше.
Дальше сюжетная линия в моей голове обрывается, я помню только яркие кадры. Каким-то образом появилось стадо оленей, в котором было не меньше 50 голов. Они стояли на большой поляне, был самец, который кричал, были оленята даже. Мне было страшно, но вся моя рациональная часть на тот момент уже давно отключилась, и я полезла поближе, чтобы хоть как-то их сфотографировать. У меня очень слабенький зум на объективе, поэтому шаг, ещё шаг, ещё один, и вот я стою за деревом, они совсем близко, а я смотрю на них и в итоге ничего не фотографирую. Я смотрела на них и плакала. Было ощущение, что моя душа пока не настолько большая, чтобы всё это в себя поместить. Со мной в первый раз такое, я даже не думала, что могу испытывать столько эмоций.
А потом два оленя подрались, это было близко, я испугалась, стала уходить и влезла в болото. В своих относительно новых светлых кроссовках. [Кто надевает в лес светлые кроссовки, спросите вы? Я, потому что очень не люблю ездить в ботинках, ну и изначально плана лезть в болото не было. Видимо, это удел всех моих светло-серых кроссовок. Когда у меня в прошлый раз были похожие, я влезла в Петергофе в прогоревшее болото, и тогда сажа из них так и не выстиралась.]
Хорошо, что олени подрались и меня испугали, потому что до этого понять, как уйти оттуда, было совершенно невозможно. Но это ещё не конец. Когда я уже уезжала, в этот лесопарк заехала громкая машина, видимо, спугнула их, и это стадо побежало. Вы представьте только, ~50 оленей бежит! Нет ни заборов, ничего, просто поле и олени бегут.
Потом я много об этом думала, и наверно, это стало таким потрясением, потому что олени всегда были для меня очень мощным впечатлением из-за культурных единиц, в которых я их встречала. Это «Принцесса Мононоке» в детстве, потом «Мать олениха» Айтматова, от которой разрывалось сердце, потом «Риф» Поляринова с оленьим промыслом. Можно ещё Бемби приплести, но я ни разу от начала до конца не смотрела :) И тут ты видишь, как 50 оленей стоят перед тобой в полудикой природе, и никто их не трогает, и нет трагедии.
А потом ко мне пришло небольшое разочарование, потому что оказалось, что это олений заповедник, и люди туда приезжают, чтобы на них посмотреть. Но я рада, что об этом не знала.
15.08.2022
В охоте за круассаном, заехала в ту часть Копенганена, в которой никогда не бываю. Скорее всего, это даже не Копенгаген, а Фредериксберг. Здания здесь выглядят, в целом, как и в других районах, но центральная улица более широкая, а вбок от неё отходят не оживлённые переулки с приклеившимися друг другу домами, чьи первые этажи усыпаны магазинами и кафе. А спокойные и тихие улочки с двухэтажными частными домиками, у каждого из которых свой небольшой сад.
Так тихо! То ли от удалённости к северу, то ли от жары, здесь совсем нет людей. И вообще кажется, что жизнь здесь замерла в другой эпохе, и это то ли Европа, то ли Америка начала 20 века. За забором дома, перед которым я стою, живёт Паола из “Маленькой хозяйки большого дома”. За завтраком там обсуждают газеты, а по субботам устраивают литературные вечера. А ближе к центру, в маленькой съёмной комнате ютится Драйзеровская Керри, и изнурительно работает на обувной фабрике, хотя мечтает стать актрисой.
Несмотря на первые признаки осени, Копенгаген пронизывают самые жаркие за всё лето дни. От этого зноя воздух пахнет прогретым камнем, пылью и сухой травой.
От этих запахов, замершего воздуха, зноя, я ехала на велосипеде и была во всех местах одновременно. В Калининграде, куда приехала летом, и вот мы с мамой идём выпить кофе и ещё в какой-нибудь далёкий секонд. В деревне, и еду в Медынцево, и наперегонки со мной летают оводы, и громко шумит на ветру ещё не скошенная трава. И почему-то в Германии, куда приехала на летнюю школу, и одиноко брожу, изучая медленный и отдыхающий на выходных город. И в Москве, иду вместе с папой в Авоську. Мы только вернулись из деревни, и так странно в этой прогретой и незнакомой летней Москве. А скоро ещё и в школу, и там снова увижу Пашу, и волнительно и немного страшно. И гуляю с Лёшей по Приморской и чувствую себя как-то совсем по-особенному счастливой.
И было какое-то чувство тоски и светлой грусти по тому, чего уже никогда не будет.
Сижу и ем круассан на скамейке. Сижу в аллее усыпанной шафранными листьями, без единого просвета травы под ними. Настолько не ожидала увидеть этот ковёр в середине августа, что, заметив его краем глаза, развернулась на первом же светофоре и поехала обратно - удостовериться, что не показалось. Так тихо! Невозможно было не наступить, не услышать в первый раз этот хруст ломающегося под подошвой высохшего листа. Такой же восторг у меня вызывает только корочка льда в декабре, которую ещё никто не успел до тебя сломать. Совсем не планировала задерживаться, а в итоге медленно, как никогда не хожу, прошла эту аллею до конца и обратно, и осталась читать тут книжку.
Первый раз в жизни я провела лето не приехав домой. Не навестив бабушку, не увидев маму и тётю, не намочив ноги в холодном Балтийском море. Не сорвав крыжовник с куста. Моё лето было хорошим. Я съездила в Беларусь, была в Берлине и Стокгольме, защитила диплом, много гуляла, нашла друзей, жила с кошкой, много говорила по зуму и любила работу. Но вот этого очень важного и упущенного кусочка в нём не было. 24 февраля во мне что-то умерло, и это лето сделало эту появившуюся на месте дома пустоту ещё темнее.
В охоте за круассаном, заехала в ту часть Копенганена, в которой никогда не бываю. Скорее всего, это даже не Копенгаген, а Фредериксберг. Здания здесь выглядят, в целом, как и в других районах, но центральная улица более широкая, а вбок от неё отходят не оживлённые переулки с приклеившимися друг другу домами, чьи первые этажи усыпаны магазинами и кафе. А спокойные и тихие улочки с двухэтажными частными домиками, у каждого из которых свой небольшой сад.
Так тихо! То ли от удалённости к северу, то ли от жары, здесь совсем нет людей. И вообще кажется, что жизнь здесь замерла в другой эпохе, и это то ли Европа, то ли Америка начала 20 века. За забором дома, перед которым я стою, живёт Паола из “Маленькой хозяйки большого дома”. За завтраком там обсуждают газеты, а по субботам устраивают литературные вечера. А ближе к центру, в маленькой съёмной комнате ютится Драйзеровская Керри, и изнурительно работает на обувной фабрике, хотя мечтает стать актрисой.
Несмотря на первые признаки осени, Копенгаген пронизывают самые жаркие за всё лето дни. От этого зноя воздух пахнет прогретым камнем, пылью и сухой травой.
От этих запахов, замершего воздуха, зноя, я ехала на велосипеде и была во всех местах одновременно. В Калининграде, куда приехала летом, и вот мы с мамой идём выпить кофе и ещё в какой-нибудь далёкий секонд. В деревне, и еду в Медынцево, и наперегонки со мной летают оводы, и громко шумит на ветру ещё не скошенная трава. И почему-то в Германии, куда приехала на летнюю школу, и одиноко брожу, изучая медленный и отдыхающий на выходных город. И в Москве, иду вместе с папой в Авоську. Мы только вернулись из деревни, и так странно в этой прогретой и незнакомой летней Москве. А скоро ещё и в школу, и там снова увижу Пашу, и волнительно и немного страшно. И гуляю с Лёшей по Приморской и чувствую себя как-то совсем по-особенному счастливой.
И было какое-то чувство тоски и светлой грусти по тому, чего уже никогда не будет.
Сижу и ем круассан на скамейке. Сижу в аллее усыпанной шафранными листьями, без единого просвета травы под ними. Настолько не ожидала увидеть этот ковёр в середине августа, что, заметив его краем глаза, развернулась на первом же светофоре и поехала обратно - удостовериться, что не показалось. Так тихо! Невозможно было не наступить, не услышать в первый раз этот хруст ломающегося под подошвой высохшего листа. Такой же восторг у меня вызывает только корочка льда в декабре, которую ещё никто не успел до тебя сломать. Совсем не планировала задерживаться, а в итоге медленно, как никогда не хожу, прошла эту аллею до конца и обратно, и осталась читать тут книжку.
Первый раз в жизни я провела лето не приехав домой. Не навестив бабушку, не увидев маму и тётю, не намочив ноги в холодном Балтийском море. Не сорвав крыжовник с куста. Моё лето было хорошим. Я съездила в Беларусь, была в Берлине и Стокгольме, защитила диплом, много гуляла, нашла друзей, жила с кошкой, много говорила по зуму и любила работу. Но вот этого очень важного и упущенного кусочка в нём не было. 24 февраля во мне что-то умерло, и это лето сделало эту появившуюся на месте дома пустоту ещё темнее.
Выдох.
Сквозь неплотную бумагу конверта прощупывается пластиковый прямоугольник. Меня никогда не перестанет удивлять, как самые важные документы в Европе отправляют по самой обыкновенной почте.
Я распечатываю конверт и смотрю на пластиковую карточку в руках. Теперь ещё три с половиной года мне можно жить, работать, бегать и смеяться в Дании. Ещё одна вещь, которой я буду удивляться, наверно, всю жизнь - это как много значения может иметь листок бумаги или такой вот кусочек пластика. Не знаю, делают ли виды на жительство из переработанного мусора, в Дании как будто и могут. Но это же просто удивительно, что кто-то мог выпить бутылку воды, положить яблоко в пакет, закончить использовать крем, - и теперь эти маленькие кусочки чужих жизней - это целых три года одной моей.
Глупые и наивные мои мысли.
Иногда думаю, что этот ребёнок во мне, гипертрофированный, - это необходимое условие равновесия хрупкой системы. Во мне нет середины, есть только две крайности. Одна держит в руках эту, кажется даже заслуженную, карточку. В этом воплощении я 14 раз стояла с серьёзным лицом перед пограничниками, сгорая внутри от страха, поменяла за два года 6 рабочих контрактов и 4 места жительства, и могу припомнить ещё много разных серьёзных цифр. А другое воплощение - думаю, если бы не эта пятилетняя девочка, с которой мы рисуем куриц и спасаем улиток, я бы сошла с ума.
***
Дисклеймер.
Я написала это три дня назад, прямо в подъезде, как только получила карточку и наконец узнала, что могу остаться в Дании ещё на три года. Не знаю, кого я там перед этим начиталась, но обещаю больше не писать так патетично. Но хочу попробовать писать сюда снова. Только больше не про Данию. Сейчас все куда-то переехали, и в моих глазах это обесценило мой опыт.
Cейчас мне хочется пересобрать воспоминания. Хоть в целом я и очень хорошо держусь, я перестала писать, фотографировать, и с февраля всего два раза включала плиту, чтобы приготовить себе еду. Люди по-разному проживают войну, и у меня нет осуждения к тем, кто выкладывает образы дня или еду в модных кафе. Это рутина, может, это опоры, и здорово, если это помогает продолжать жить. Но я не могла. Полгода мне казалось неуместным писать что либо вообще, и оттого что у меня не осталось ни текстовых, ни фото дневников, кажется, что весной моя жизнь свелась к новостям и зуму. А я ведь как-то жила!
Вот и хочу это для себя воспроизвести. Здесь будет про то, как тяжело далась мне эта карточка, как я познакомилась с датской медициной, как через Каспера Дания была ко мне доброй и ласковой, а Франция не была, и как из-за глупых правил у меня было фейковое интервью, в котором каждый участник знал, что это перфоманс, но всем всё равно пришлось играть в эту игру. Ещё может быть про то, как каждый день у меня есть миллионов вопросов к себе, и я всё ещё не понимаю, где во всём происходящем зона моей ответственности, и насколько неправильно то, что я ничего не выкладывала, или то, что выбрала с кем-то не общаться, и что такое теперь моя идентичность, и в какой стране я должна быть.
Всё. Сняла с себя ответственность, а с вас ожидания.
(И конечно я ещё пару раз напишу про то, как люблю свой велосипед).
Сквозь неплотную бумагу конверта прощупывается пластиковый прямоугольник. Меня никогда не перестанет удивлять, как самые важные документы в Европе отправляют по самой обыкновенной почте.
Я распечатываю конверт и смотрю на пластиковую карточку в руках. Теперь ещё три с половиной года мне можно жить, работать, бегать и смеяться в Дании. Ещё одна вещь, которой я буду удивляться, наверно, всю жизнь - это как много значения может иметь листок бумаги или такой вот кусочек пластика. Не знаю, делают ли виды на жительство из переработанного мусора, в Дании как будто и могут. Но это же просто удивительно, что кто-то мог выпить бутылку воды, положить яблоко в пакет, закончить использовать крем, - и теперь эти маленькие кусочки чужих жизней - это целых три года одной моей.
Глупые и наивные мои мысли.
Иногда думаю, что этот ребёнок во мне, гипертрофированный, - это необходимое условие равновесия хрупкой системы. Во мне нет середины, есть только две крайности. Одна держит в руках эту, кажется даже заслуженную, карточку. В этом воплощении я 14 раз стояла с серьёзным лицом перед пограничниками, сгорая внутри от страха, поменяла за два года 6 рабочих контрактов и 4 места жительства, и могу припомнить ещё много разных серьёзных цифр. А другое воплощение - думаю, если бы не эта пятилетняя девочка, с которой мы рисуем куриц и спасаем улиток, я бы сошла с ума.
***
Дисклеймер.
Я написала это три дня назад, прямо в подъезде, как только получила карточку и наконец узнала, что могу остаться в Дании ещё на три года. Не знаю, кого я там перед этим начиталась, но обещаю больше не писать так патетично. Но хочу попробовать писать сюда снова. Только больше не про Данию. Сейчас все куда-то переехали, и в моих глазах это обесценило мой опыт.
Cейчас мне хочется пересобрать воспоминания. Хоть в целом я и очень хорошо держусь, я перестала писать, фотографировать, и с февраля всего два раза включала плиту, чтобы приготовить себе еду. Люди по-разному проживают войну, и у меня нет осуждения к тем, кто выкладывает образы дня или еду в модных кафе. Это рутина, может, это опоры, и здорово, если это помогает продолжать жить. Но я не могла. Полгода мне казалось неуместным писать что либо вообще, и оттого что у меня не осталось ни текстовых, ни фото дневников, кажется, что весной моя жизнь свелась к новостям и зуму. А я ведь как-то жила!
Вот и хочу это для себя воспроизвести. Здесь будет про то, как тяжело далась мне эта карточка, как я познакомилась с датской медициной, как через Каспера Дания была ко мне доброй и ласковой, а Франция не была, и как из-за глупых правил у меня было фейковое интервью, в котором каждый участник знал, что это перфоманс, но всем всё равно пришлось играть в эту игру. Ещё может быть про то, как каждый день у меня есть миллионов вопросов к себе, и я всё ещё не понимаю, где во всём происходящем зона моей ответственности, и насколько неправильно то, что я ничего не выкладывала, или то, что выбрала с кем-то не общаться, и что такое теперь моя идентичность, и в какой стране я должна быть.
Всё. Сняла с себя ответственность, а с вас ожидания.
(И конечно я ещё пару раз напишу про то, как люблю свой велосипед).
“Уважаемая пани,
В соответствии с пунктом §3a постановления министра внутренних дел и администрации о временном приостановлении или ограничении движения через границу в некоторых пунктах пропуска через границу, приграничное движение в направлении въезда в Республику Польша ограничено в отношении определенной категории лиц граждан Российской Федерации.
В связи с вышеизложенным сообщаю, что вы не относитесь к категории лиц, имеющих право пересечения границы.
С уважением,
Комендант пограничного пункта Гжехотки”
- - -
Ч т о?
Нет, ч
т
о?
Такое письмо, только на польском, а потом ещё на литовском, я получила три недели назад. И внутри меня что-то оборвалось. Вернее, сначала я приняла его довольно мужественно, наверно, потому что уже привыкла встречать так любые новости. А может, потому что сначала его нужно было перевести с польского на русский, а потом ещё с канцелярского на человеческий, а это как-то притупляет эмоции. Но потом, спустя пару сотен шагов до меня докатился смысл, и я прямо физически почувствовала как внутри меня гаснет лампочка. Знаете, такие старые лампы, которые включаются, если потянуть за верёвочку. Вот эта верёвочка оборвалась.
Иногда я думаю, а может жизнь моя была бы проще, если бы у меня не было хороших отношений с семьёй?
Но они, к счастью, есть. Более того, несмотря на то, что я всей душой полюбила Копенгаген, эта любовь не вытеснила и не умалила моей любви к России. Оказывается, во мне много места, и хватает на две больших любви. Поэтому, что бы ни происходило, это не вызывает во мне отторжения, скорее большую, разливающуюся за пределы меня, грусть.
Так что, как только я получила свою на-три-года-жизнеопределяющую карточку (вид на жительство), самым первым делом я пошла искать, как мне съездить домой. Ведь теперь можно! Ведь в счастливые коронавирусные времена я умудрялась приезжать раз в три месяца, несмотря на все запреты. А тут. Почти год. Кажется, я ждала свои документы не столько чтобы узнать, что могу тут остаться, сколько чтобы обнять маму.
И вот, оказывается, нельзя. Конечно, есть Турция, но так случилось, что я родилась в Калининграде. И вообще-то этот факт мне всегда очень нравился, я им даже немного гордилась, но это не очень удобно. Например, было бы гораздо удобнее, если бы я родилась в Петербурге, потому что у Финляндии гораздо более приветливые правила на въезд. Или если бы работала в Польше, и у меня была карта поляка. Но так как Калининград не граничит с Данией, каждая моя поездка - это извилистый путь через какие-нибудь третьи страны, которым совсем неочевидно, зачем пускать меня в Евросоюз. А для спокойных перелётов через Турцию с тремя пересадками я пока недостаточно богата.
***
Этот текст я писала в субботу в аэропорту Вильнюса, после недели дома. Как видите, у меня больше не получается заканчивать свои истории, и я не буду рассказывать как всё-таки пробралась. Но хочу написать свои разные неуверенные мысли, которым вряд ли потом найдётся тут место, но которые мне хочется и пока хватает смелости здесь оставить.
За месяцы войны я часто чувствовала себя виноватой за то, что нахожусь здесь. Как будто. Как будто я убежала в хорошую жизнь. И вроде бы я переехала сюда 2 года назад и по совсем другой причине, но всё равно. Я хорошо знаю, что было бы, живи я в феврале в России. Сначала я поддалась бы панике и попыталась куда-нибудь уехать. Но наблюдая за собой здесь, я точно знаю, что очень быстро бы вернулась. Если даже с этим давно случившимся переездом мне так часто стыдно, что здесь я как будто выбираю не замечать того, что происходит, сливаюсь с людьми, которые непричастны к войне, и делаю вид, что живу обычную жизнь. А ведь я её не живу. Я бы точно не справилась с чувством того, что обманываю себя, и вернулась. Не справляюсь и сейчас, но не знаю, как быть.
В соответствии с пунктом §3a постановления министра внутренних дел и администрации о временном приостановлении или ограничении движения через границу в некоторых пунктах пропуска через границу, приграничное движение в направлении въезда в Республику Польша ограничено в отношении определенной категории лиц граждан Российской Федерации.
В связи с вышеизложенным сообщаю, что вы не относитесь к категории лиц, имеющих право пересечения границы.
С уважением,
Комендант пограничного пункта Гжехотки”
- - -
Ч т о?
Нет, ч
т
о?
Такое письмо, только на польском, а потом ещё на литовском, я получила три недели назад. И внутри меня что-то оборвалось. Вернее, сначала я приняла его довольно мужественно, наверно, потому что уже привыкла встречать так любые новости. А может, потому что сначала его нужно было перевести с польского на русский, а потом ещё с канцелярского на человеческий, а это как-то притупляет эмоции. Но потом, спустя пару сотен шагов до меня докатился смысл, и я прямо физически почувствовала как внутри меня гаснет лампочка. Знаете, такие старые лампы, которые включаются, если потянуть за верёвочку. Вот эта верёвочка оборвалась.
Иногда я думаю, а может жизнь моя была бы проще, если бы у меня не было хороших отношений с семьёй?
Но они, к счастью, есть. Более того, несмотря на то, что я всей душой полюбила Копенгаген, эта любовь не вытеснила и не умалила моей любви к России. Оказывается, во мне много места, и хватает на две больших любви. Поэтому, что бы ни происходило, это не вызывает во мне отторжения, скорее большую, разливающуюся за пределы меня, грусть.
Так что, как только я получила свою на-три-года-жизнеопределяющую карточку (вид на жительство), самым первым делом я пошла искать, как мне съездить домой. Ведь теперь можно! Ведь в счастливые коронавирусные времена я умудрялась приезжать раз в три месяца, несмотря на все запреты. А тут. Почти год. Кажется, я ждала свои документы не столько чтобы узнать, что могу тут остаться, сколько чтобы обнять маму.
И вот, оказывается, нельзя. Конечно, есть Турция, но так случилось, что я родилась в Калининграде. И вообще-то этот факт мне всегда очень нравился, я им даже немного гордилась, но это не очень удобно. Например, было бы гораздо удобнее, если бы я родилась в Петербурге, потому что у Финляндии гораздо более приветливые правила на въезд. Или если бы работала в Польше, и у меня была карта поляка. Но так как Калининград не граничит с Данией, каждая моя поездка - это извилистый путь через какие-нибудь третьи страны, которым совсем неочевидно, зачем пускать меня в Евросоюз. А для спокойных перелётов через Турцию с тремя пересадками я пока недостаточно богата.
***
Этот текст я писала в субботу в аэропорту Вильнюса, после недели дома. Как видите, у меня больше не получается заканчивать свои истории, и я не буду рассказывать как всё-таки пробралась. Но хочу написать свои разные неуверенные мысли, которым вряд ли потом найдётся тут место, но которые мне хочется и пока хватает смелости здесь оставить.
За месяцы войны я часто чувствовала себя виноватой за то, что нахожусь здесь. Как будто. Как будто я убежала в хорошую жизнь. И вроде бы я переехала сюда 2 года назад и по совсем другой причине, но всё равно. Я хорошо знаю, что было бы, живи я в феврале в России. Сначала я поддалась бы панике и попыталась куда-нибудь уехать. Но наблюдая за собой здесь, я точно знаю, что очень быстро бы вернулась. Если даже с этим давно случившимся переездом мне так часто стыдно, что здесь я как будто выбираю не замечать того, что происходит, сливаюсь с людьми, которые непричастны к войне, и делаю вид, что живу обычную жизнь. А ведь я её не живу. Я бы точно не справилась с чувством того, что обманываю себя, и вернулась. Не справляюсь и сейчас, но не знаю, как быть.
Ещё я поймала себя на том, что немного завидую людям, которые переезжают сейчас вместе. Может даже и не немного. Это оказалось очень неожиданным наблюдением! Я привыкла, что мне всегда было хорошо с собой и интересно, и хватило сил победить в одиночку и бюрократических монстров, и страшных пограничников, и даже сломанные шатуны. Впрочем, мне и было хорошо эти два года. Но эти два года я всё куда-то карабкалась, карабкалась. А теперь я тут. Выдохнула, осмотрелась. И оказывается, некому положить уставшую голову на плечо. Или показать оленей.
Когда я переезжала, я хорошо знала, и что я такое, и что вряд ли скачаю когда-то Тиндер, и что верю в какие-то глупые чудеса. Но я не знала, что не смогу ездить домой, и что никто не сможет ко мне приехать тоже. И сейчас замечаю в себе тёплую грусть, когда смотрю как люди переезжают вдвоём, и ездят вместе в Икею и готовят сырники, или как собираются ребята из Вышки в Нидерландах и в Финляндии. У меня появились тут друзья, замечательные, мы даже говорим про тракторы. Но так мне хочется иногда рассказать кому-то про то, какое смешное слово табуретка, или про мультфильм про Большого Уха, или помолчать про войну. Сейчас я много думаю про то, а что же на самом деле важно, и где моё место. И я не знаю.
Когда я переезжала, я хорошо знала, и что я такое, и что вряд ли скачаю когда-то Тиндер, и что верю в какие-то глупые чудеса. Но я не знала, что не смогу ездить домой, и что никто не сможет ко мне приехать тоже. И сейчас замечаю в себе тёплую грусть, когда смотрю как люди переезжают вдвоём, и ездят вместе в Икею и готовят сырники, или как собираются ребята из Вышки в Нидерландах и в Финляндии. У меня появились тут друзья, замечательные, мы даже говорим про тракторы. Но так мне хочется иногда рассказать кому-то про то, какое смешное слово табуретка, или про мультфильм про Большого Уха, или помолчать про войну. Сейчас я много думаю про то, а что же на самом деле важно, и где моё место. И я не знаю.
А последнее. Я сильно боялась ехать домой в этот раз, потому что боялась не справиться с тем, как поменялся город. Оттуда уехала Арина, там открылись новые кафе, и я больше не знаю его новостей. Казалось, что я приеду, а он больше совсем не мой. Но он очень тепло меня встретил. И ещё в первый раз я не просто уезжала из Копенгагена, а уезжала и знала, что меня тут ждут. Так получилась очень важная и очень наполняющая поездка. Долгое время у меня было чувство, что у меня нет дома. Теперь я знаю, что у меня их два.
Чтобы показать, что это я не страдаю и себя не жалею, а просто много думаю, смотрите. Это я пришла с мороза, а там пол с подогревом. Мама хотела меня сфотографировать, а я слишком быстро согрелась.
Очень коротенький пост. Никаких выводов, просто маленькое наблюдение.
Так как в Европе отмечают Рождество, а не Новый Год, сегодня я уже вышла на работу. В моей команде только два датчанина, а все остальные иностранцы. И так как все иностранцы ездили домой на Рождество, а ещё так как я в первый раз вернулась сюда в очень смешанных чувствах, мы говорили об идентичности. Мы говорили о ней с двумя коллегами, с которыми я больше всего тут общаюсь. Элиза еврейка из Швейцарии, но последние несколько лет жила в Финляндии. А Дáвид немец, и, так же как я, живёт в Дании чуть больше двух лет. Для нас непривычно и странно то, как финны и датчане поддерживают свою национальную идентичность.
На моём прошлом месте работы есть Джоанна, из-за которой я впервые обратила на это внимание. Она почти всегда носит одежду Marimekko, пьёт из кружек с муми-троллями, ест шоколадки Fazer, овсянку Elovena, и, думаю, в глубине души мечтает о телефоне Nokia с наполнением айфона. Я больше не встречала в Дании финнов. Но потом приехала Элиза, и рассказала как все её знакомые финны здесь буквально кричат о том, что они из Финляндии. И в двух новых коллегах я тоже наблюдаю это проявление. Три человека плюс рассказы Элизы - это совсем нерепрезентативная выборка. Но даже всего у этих трёх человек очень интересно, насколько ярко выражается это “Я из Финляндии!”
Финны заявляют о своей финности здесь, в чужой для них стране. Я не знаю, как они ведут себя дома. Ещё есть датчане. Их я наблюдаю по-другому, в своей среде. Им, кажется, не нужно здесь заявлять о том, что они из Дании. Тем не менее, из похожего на моих трёх нерепрезентативных финнов, у каждого второго датчанина вы увидите в окне лампу фирмы andtradition. Но что для меня гораздо ярче, в Дании очень любят флаги. В каждом продуктовом магазине есть салфетки с флагами, тарелки с флагами, открытки “С Днём Рождения” с флагами. И на каждый праздник, будь то защита диссертации, выпускной из десткого сада или День Рождения, можно ожидать минимум одно украшение с флажком, а скорее всего будут ещё кексы или пирожные, в которые будут вставлены шпажки с датским флагом, и ещё флажковые гирлянды. У меня уже сильно замылился глаз, но только переехавшие люди говорят, что это сильно заметно.
Если про овсянку и лампы можно сказать, что в Финляндии и Дании просто правда делают хорошую овсянку, шьют качественную одежду и делают классные лампы (мне не очень нравятся), и поэтому ими гордятся и их покупают. То одежда фирмы Маримекко и засилие флагов - это что-то именно кричащее: “Посмотрите, я из этой страны!”
У меня такого нет. И у Элизы и Давида нет. Я тоже поддерживаю свою идентичность, но внутренне. Например, мне нравится носить футболку, сделанную маленьким российским брендом, или дождевик и трусы от фирмы из Петербурга. Или я сильно хочу себе постер на стену и тарелку, которые тоже делают в России. У этого много причин, но все они работают на меня, а не чтобы вовне заявить о том, откуда я. И распознать, что все эти вещи из России, можно только по бирке внутри. Но у меня никогда и не было такого желания - заявить вовне. Это не что-то скорректированное войной, или моим переездом и желанием слиться с окружающей средой. Нет. В отличие от нескольких моих знакомых здесь, когда меня спрашивают, откуда я, я всегда честно говорю, что я из России, не могу и не хочу по-другому. Но я не могу и представить себя в обычный день укутанную в флаг, ни сейчас, ни пять лет назад. В обычный день, когда я просто хожу кататься или иду на работу. И у Элизы и Давида такого тоже нет.
Я не знаю механизм этого, и думаю причины уходят в самые разные стороны - и в историю, и в стратегии адаптации, и в дизайн, и в качество. Но пусть это будет просто наблюдение, без попытки его объяснить.
Так как в Европе отмечают Рождество, а не Новый Год, сегодня я уже вышла на работу. В моей команде только два датчанина, а все остальные иностранцы. И так как все иностранцы ездили домой на Рождество, а ещё так как я в первый раз вернулась сюда в очень смешанных чувствах, мы говорили об идентичности. Мы говорили о ней с двумя коллегами, с которыми я больше всего тут общаюсь. Элиза еврейка из Швейцарии, но последние несколько лет жила в Финляндии. А Дáвид немец, и, так же как я, живёт в Дании чуть больше двух лет. Для нас непривычно и странно то, как финны и датчане поддерживают свою национальную идентичность.
На моём прошлом месте работы есть Джоанна, из-за которой я впервые обратила на это внимание. Она почти всегда носит одежду Marimekko, пьёт из кружек с муми-троллями, ест шоколадки Fazer, овсянку Elovena, и, думаю, в глубине души мечтает о телефоне Nokia с наполнением айфона. Я больше не встречала в Дании финнов. Но потом приехала Элиза, и рассказала как все её знакомые финны здесь буквально кричат о том, что они из Финляндии. И в двух новых коллегах я тоже наблюдаю это проявление. Три человека плюс рассказы Элизы - это совсем нерепрезентативная выборка. Но даже всего у этих трёх человек очень интересно, насколько ярко выражается это “Я из Финляндии!”
Финны заявляют о своей финности здесь, в чужой для них стране. Я не знаю, как они ведут себя дома. Ещё есть датчане. Их я наблюдаю по-другому, в своей среде. Им, кажется, не нужно здесь заявлять о том, что они из Дании. Тем не менее, из похожего на моих трёх нерепрезентативных финнов, у каждого второго датчанина вы увидите в окне лампу фирмы andtradition. Но что для меня гораздо ярче, в Дании очень любят флаги. В каждом продуктовом магазине есть салфетки с флагами, тарелки с флагами, открытки “С Днём Рождения” с флагами. И на каждый праздник, будь то защита диссертации, выпускной из десткого сада или День Рождения, можно ожидать минимум одно украшение с флажком, а скорее всего будут ещё кексы или пирожные, в которые будут вставлены шпажки с датским флагом, и ещё флажковые гирлянды. У меня уже сильно замылился глаз, но только переехавшие люди говорят, что это сильно заметно.
Если про овсянку и лампы можно сказать, что в Финляндии и Дании просто правда делают хорошую овсянку, шьют качественную одежду и делают классные лампы (мне не очень нравятся), и поэтому ими гордятся и их покупают. То одежда фирмы Маримекко и засилие флагов - это что-то именно кричащее: “Посмотрите, я из этой страны!”
У меня такого нет. И у Элизы и Давида нет. Я тоже поддерживаю свою идентичность, но внутренне. Например, мне нравится носить футболку, сделанную маленьким российским брендом, или дождевик и трусы от фирмы из Петербурга. Или я сильно хочу себе постер на стену и тарелку, которые тоже делают в России. У этого много причин, но все они работают на меня, а не чтобы вовне заявить о том, откуда я. И распознать, что все эти вещи из России, можно только по бирке внутри. Но у меня никогда и не было такого желания - заявить вовне. Это не что-то скорректированное войной, или моим переездом и желанием слиться с окружающей средой. Нет. В отличие от нескольких моих знакомых здесь, когда меня спрашивают, откуда я, я всегда честно говорю, что я из России, не могу и не хочу по-другому. Но я не могу и представить себя в обычный день укутанную в флаг, ни сейчас, ни пять лет назад. В обычный день, когда я просто хожу кататься или иду на работу. И у Элизы и Давида такого тоже нет.
Я не знаю механизм этого, и думаю причины уходят в самые разные стороны - и в историю, и в стратегии адаптации, и в дизайн, и в качество. Но пусть это будет просто наблюдение, без попытки его объяснить.