Три года назад я пытался делать VR-приложение со всякими упражнениями для ума. Точнее, я думал, что пытался его делать, а на самом деле только строил планы и придумывал идеи разной степени зыбкости. Потратил уйму времени на всю эту затею, купил VR-шлем, который, в итоге, надел всего четыре раза, и даже подавался на пару грантов.

Сейчас я делаю игры — одну компьютерную (она на паузе) и одну настольную в соавторстве — и прогресс хоть ещё и не колоссальный, но очень ощутимый. На данный момент есть прототип, который уже раз 10 побывал в плейтестах и даже был однажды напечатан. Мы стремительно проверяем гипотезы и регулярно устраиваем ещё плейтесты (кстати, приходите поиграть, вот наш сервер в Дискорде). Есть договорённости с парой небольших потенциальных площадок для сбыта, и я активно ищу новые. В общем, работа кипит.

Оказалось, что очень важно не только лелеять какую-то перспективную или интересную идею, но и работать в том медиуме, к которому у тебя есть органический интерес. То есть, в игры — что на компьютере, что настольные — я всегда любил играть, и мне интересно в этом пространстве что-то новое делать. А вот с VR у меня был месяц восхищения Half-Life: Alyx да несколько потных сессий в Beat Saber, и помимо этого, он меня ничем не зацепил. В итоге, размышлять о проекте для VR мне было интересно, а взаимодействовать с ним на постоянной основе — вообще нет. Не поняв этого вовремя, я очень много времени потратил зря.

Что ж, теперь урок выучен, работаю только над тем, что не просто эстетически привлекательно на этапе идеи, но и увлекательно делать каждый день.

Сегодня я вкатился в Вастрик.Клуб, так что, если вы там есть, подписывайтесь! Или добавляйтесь в друзья, я пока что не понял, как всё работает. Вот ссылка на интро.

Для тех, кто не знает, Вастрик — это такой довольно известный программист и блогер, который написал кучу интересных статей про всякое. Например, я когда-то у него читал пост про ML, и это всё ещё очень классная отправная точка, если вы не знаете ничего про нейронки. Есть крутой пост и про блокчейн, если он кому-то ещё интересен в 2026 году.

Вкатиться в Вастрик.Клуб оказалось крайне верным решением.

Во-первых, там действительно очень классные и интересные люди. Кстати, надо будет добавиться в балканский чатик и встретиться с кем-нибудь тут, в Белграде.

Во-вторых, лента постов не отягощена алгоритмами, то есть, там можно написать текст, и его действительно многие увидят и прочитают. Собственно, написав в субботу ночью о том, как я изучал математику, сегодня я вижу свой пост вторым в топе за январь. Приятно.

В-третьих, привет новым подписчикам, кто пришёл из Клуба, рад вас видеть!

Короче, рекомендую всем, кому не хватает коммьюнити или полезных контактов, особенно, если вы сами хотите про что-то писать и чем-то делиться.

Вы замечали, какая речь была у людей, в том числе у школьников, в восьмидесятые и раньше? Они зачастую говорили лучше, чем мы с вами пишем. Вот пара примеров из последних лет Советского Союза. Когда я впервые это заметил, думал, что упадок в культуре речи свойственен конкретно странам СНГ в силу распада СССР и невероятной разрухи в девяностые, но на днях увидел похожий ролик на английском, и, кажется, там происходит всё то же самое.

Причём, я пишу сейчас не про беглость речи, а именно про её литературность. Недавно в Твиттере наткнулся на небольшой научный проект, посвящённый противостоянию оральности и литературности речи. Не вдаваясь в детали, сразу скажу, что с появлением телевидения, даже в заранее написанных речах политиков довольно быстро стали преобладать элементы устной коммуникации: повторение, ритм, прямые обращения и так далее. В то время как литературная речь была насыщена сложноподчинёнными предложениями, вложенными конструкциями и более абстрактным словарём.

То есть, сейчас с устной речью — а за ней и с письменной традицией — происходит процесс, обратный тому, что случился после появления печатного станка. Начиная с XV века, и книги, и речь столетиями становились сложнее и насыщались слоями смыслов. Теперь же мы стремительно возвращаемся к более эмоциональной, упрощённой, чуть ли не племенной манере разговора и письма.

Так вот, этот пост — не только наблюдение, но и напутствие. В первую очередь, конечно, самому себе. Для начала, мы с женой взяли за правило исключить из своей речи слова вроде: штука, фишка, чувак, тема. В общем, все вот эти слова-заменители, которые обедняют вокабуляр. По крайней мере, не используем их в тех случаях, когда можно использовать более специфичное слово. Поправляем друг друга, когда забываемся. Бывает сложно, но кажется, что оно того стоит.

В меньшей степени, то же касается фраз-мемов. Хорошо, когда есть общие весёлые отсылки к чему-то, но не стоит с ними перебарщивать. Иначе можно превратиться в Эллочку-мемоедочку. (Вот такие шутки — это уже слишком устно, или всё-таки можно вписать в высокий штиль?)

Наконец, кажется, что мне в этом деле помогает написание текстов, хоть я пишу и не очень часто. И несмотря на то, что ручаться за действенность такого подхода для всех я не буду, всё же очень рекомендую время от времени что-то писать. Можно в стол, можно от руки — может быть, даже лучше писать от руки — главное, чтобы этот навык совсем не атрофировался.

Что касается градации лучше-хуже в целом, вне контекста конкретно оценки речи, можем ли мы вообще оценивать что-либо как лучшее или худшее? Кажется, что объективно не можем, но если развивать эту объективность, то мы не также не сможем сказать, например, какие семьи лучше: те, в которых муж бьёт жену, или те, в которых не бьёт. А если довести эту мысль до логического завершения, то вообще не будет разницы между какими бы то ни было состояниями. Например, существуем мы или нет.

Поэтому, хоть я частично и признаю рациональную валидность такой полнейшей деконструкции, эмоционально я вовлечён и в происходящее в мире, и в своё существование, а значит, отрицаю, что вещи нельзя сравнивать как лучшие или худшие. Более того, я буду смело утверждать, что никто в мире эмоционально не согласен с такой абсолютной деконструкцией смыслов, даже если очень любит интеллектуальную составляющую этой игры. Люди, которым кажется, что они с ней эмоционально согласны, рискуют породить внутри себя серьёзный конфликт и экзистенциальную пустоту.

Итак, сравнение А и Б как лучшего и худшего точно возможно внутри одного человека, а значит, возможно и с внутри группы людей с похожими ценностями. Я думаю, что у нас похожие ценности, даже если и есть множественные разногласия про детали и методологию.

Теперь, наконец, про саму речь! Я сразу соглашусь, что шкала литературно-устно не проецируется линейно на шкалу хорошо-плохо. Более того, крайняя литературность или крайняя устность очень плохи — но не равнозначно плохи, я всё ещё считаю, что уж лучше переусложнение, чем примитивизация — и наилучшее состояние мы найдём где-то посередине, причём, вероятно, ещё лучше будет, если речь на этой шкале будет осциллировать туда и обратно в районе центра. Я прикрепил сюда мини-график, который иллюстрирует моё предпочтительное распределение качества речи.

Ещё один аргумент — конкретно в ответ на "облик речи определяется поведением людей в обществе" — заключается в том, что и поведение людей в обществе определяется речью. Это двусторонний процесс, и как частички общества, мы можем влиять не только на людей и их поведение, но и на то, какую речь они слышат, и какие тексты читают. Соответственно, я считаю, что мы должны всячески транслировать свои предпочтения, может быть, даже иногда навязывать их, но никак не отступать под натиском упрощения и постмодернистской идеи о качественном равенстве всего.

Последнее, про что я хочу ответить: ты пишешь, что современный язык усложнился. Отчасти я согласен и с этим, но немного разверну, и сразу предупрежу, что, с точки зрения лингвистики, буду сейчас нести кромешную отсебятину. Кажется, что усложнились некоторые понятия в словаре, например, появились абстрактные и многослойные мемы, слова, которые сложно объяснить родителям, шутки, которые зачастую теряются вне мгновенного контекста, в котором их читаешь (то есть, при попытке пересказать, даже вместе с контекстом, они перестают быть смешными). Однако, это мне видится как раз той стороной сложности, что проявляется вместе с ростом устности речи (и наверняка такие слова были и раньше, в том числе у более примитивных племён, просто в силу устности их культуры, никакие исследователи не смогут найти там свидетельств большой смысловой глубины). В первую очередь, эта сложность определяется зависимостью от контекста: глобального, когда предполагается, что мы знаем значения новых слов, поскольку живём в обществе, и локального, когда мы чувствуем значение сказанного, исходя из общего хода беседы. В то же время, сложность структурная часто оказывается потерянной в ходе такого сдвига в устность. Например, я уверен, что даже этот, в общем-то, несложный, текст будет весьма непростым для многих современных школьников и студентов.

В английском много ложнозвучек — слов, которые, ну, совершенно очевидно, что читаются определённым образом, а потом оказывается, что читаются они совсем иначе. Не знаю, как для носителей других языков, но для русскоговорящих там полным-полно ловушек.

Например, Nike произносится вовсе не НАЙК, как большинство в России и говорит, а НАЙ-ки, потому что это имя греческой богини победы. У нас в языке она Ника. Туда же идут и другие женские греческие имена: Terpsichore — это тер-ПСИ-ко-ри, а всеми любимая Гермиона, Hermione — хер-МАЙ-о-ни.

Есть множество слов, в которых звучание определяется даже не этимологией по корням, а историей произношения в какой-то период. К примеру, colonel (полковник) этимологически восходит к итальянской колонне (вероятно, колонне солдат), но в современном английском произносится как КЁР-нел. Кто-то там то ли среди французов, то ли среди англичан, почему-то так говорил, и повелось. Ещё пара военных слов с неугадываемым произношением: lieutenant (лейтенант; в русском тоже исковеркали, кстати) — в британском английском будет люф-ТЭ-нант (в американском — лу-ТЕ-нант), а слово corps (корпус) — КОР.

Наконец, самое лично для меня сложное. Deus ex machina, хоть и не из английских слов состоит, а доставляет мне хлопот всякий раз, когда я его читаю. Особенно, когда отдельно написано ex machina, или вот как мультсериал Vox Machina. Каждый раз мне хочется прочитать это как экс-ма-ШИ-на или вокс-ма-ШИ-на, тогда как на самом деле, эти слова произносятся и с другим звуком, и с другим ударением: ЭКС-МА-ки-на и ВОКС-МА-ки-на.

Такие дела. Любите английский.

Только что узнал, что Бенилюкс — это Бельгия, Нидерланды и Люксембург. Удивительно, что я не раз слышал словосочетание "страны Бенилюкса", но никогда не задумывался, какие, там, собственно, страны в составе.

Всю жизнь был уверен, что совершенно не умею играть в шутеры, но недавно установил второй Counter-Strike и узнал, что, оказывается, немного всё-таки умею. Даже смог в паре матчей занять первое место по количеству фрагов. Пруфов не будет: поиграв часов 20, я удалил игру, чтобы случайно не потратить слишком много времени.

Однако, сделал одно интересное наблюдение: когда в матче собирается достаточно много людей из одной страны, они начинают координироваться, и зачастую видно что-то вроде национального стиля игры. Это заметно даже на моём, очень мелком, уровне погружённости в игру. Например, играя на сервере с сербами, заметил, что они часто очень быстро убегают в одном направлении и, при этом, решения принимают как будто очень коллективно. Напротив, у турков частый паттерн такой: самый сильный игрок принимает решение и действует, а остальные следуют за ним и стараются подстроиться.

Вообще, в детстве я относился к быстрым жанрам игр свысока, мол, играть во всякие шутеры и файтинги — это очень спинномозговая деятельность, ума не нужно, только быстро жми на кнопки. Потом в институте подружился с парнем, который профессионально играет в файтинги, посмотрел пару его видео и очень проникся тем, какая глубина может быть скрыта в любом жанре.

В последнее время стал сравнительно много играть в шахматы. Играю пока что слабо, времени учиться нет, а на интуитивной игре далеко не уедешь. Однако, как водится, заметил любопытный феномен.

На моём уровне (ELO ~900) очень многие игроки пытаются победить, научившись какому-нибудь трюку вроде взятия ферзём ладьи и коня (или ладьи и слона), когда они ещё стоят в своём углу. Причём, делают они это в самом начале игры и совершенно забивают на развитие остальных своих фигур. Феномен же заключается в том, что таким игрокам я ставлю мат примерно в 100% случаев, несмотря на то, что у нас сильный разрыв в фигурах к концу игры. Причём обычно, когда игра развивается по канону — дебют, миттельшпиль и эндшпиль — мне бывает сложно понять, как расставить фигуры для мата, и вообще, я часто проигрываю, а вот против таких индивидуумов организовать мат получается с лёгкостью.

Друзья, я наконец-то понял теорему Байеса! Сколько раз пытался, и всегда куча умных слов сбивала меня с пути. А принцип оказался совершенно простым и интуитивным, и буквально был на расстоянии вытянутой руки.

Итак, допустим. У нас есть два игральных кубика: один честный: на нём все значения выпадают с вероятностью 1/6, и один нечестный: на нём 6 выпадает с вероятностью 1/2, а все остальные значения — с вероятностью 1/10. Внешне кубики не отличаются ничем. Мы вытаскиваем один из них вслепую из мешочка и бросаем. Выпадает 6. Какова вероятность, что мы бросили нечестный кубик?

И вот теорема Байеса позволяет нам ответить на этот вопрос очень просто: мы берём вероятность того, что на нечестном кубике выпадет 6 (напомню, это 1/2), умножаем её на вероятность того, что мы этот кубик случайно вытащим (это тоже происходит с вероятностью 1/2), и делим на суммарную вероятность того, что 6 в принципе выпадет, какой бы кубик мы не бросили.

Погоди, скажете вы, какое "умножим вероятность на вероятность", что это вообще значит? Это очень легко: мы просто считаем вероятность двух событий сразу: того, что мы вытащим нечестный кубик, и того, что на нём выпадет 6. Поскольку вероятность всегда меньше единицы, то когда мы умножаем одну на другую, всегда получается значение меньшее, чем каждый из множителей. Например, вероятность быть поваром и мужчиной всегда меньше, чем вероятность быть только поваром.

Или вот ещё один способ взглянуть на это: умножая вероятности, мы делаем финальную вероятность выбрасывания шестёрки на нечестном кубике пропорциональной вероятности того, что мы этот кубик в принципе вытащим. То есть, мы как бы уточняем событие, делая его более специфичным и, как следствие, менее вероятным.

В знаменателе же — вероятность того, что выпадет именно 6, вне зависимости от кубика. Здесь мы складываем вероятности, и это тоже довольно интуитивно: нам важно узнать шансы выпадения 6 на честном кубике или 6 на нечестном кубике, одновременно. Считать чуть дольше, но тоже просто: (1/6 * 1/2) + (1/2 * 1/2), то есть, вероятность 6 на честном кубике умножаем на вероятность взятия честного кубика, а вероятность 6 на нечестном — на вероятность взятия нечестного. И складываем.

В конечном итоге, мы просто считаем отношение специфичной вероятности выбросить 6 на нечестном кубике к общей вероятности выбросить 6 на любом. И вот эта финальная истина от меня каким-то образом всегда ускользала. Очень рад, что наконец-то осознал. Если всё ещё не стало понятно, задавайте вопросы в комментариях, разберёмся.

За свою жизнь я подписал довольно много договоров. Не то чтобы я хорошо разбирался в праве, и не то чтобы это имело большой смысл, но у меня есть небольшой пунктик: я всегда читаю эти договоры от корки до корки и иногда прошу пояснить или убрать тот или иной пункт.

Несколько раз это "спасало" меня, к примеру, от обязанности предоставить компании полный доступ к моему компьютеру или от бессрочной поддержки написанного мной кода после завершения контракта. В каждом таком случае эти условия наверняка даже не учитывались компанией, и никто не попытался бы заставить меня это сделать, но мне всё равно очень нравится отдавать себе полный отчёт в том, что я подписываю.

Кстати, думаю, зачастую даже юристы в компаниях толком не знают, какие там есть специфичные пункты, так как шаблоны договоров часто кочуют из отдела в отдел, из компании в компанию, передаются по наследству — и изредка дополняются какими-то новыми нюансами.

И вот вам ещё забавный факт. В российском праве форс-мажор определяется как "обстоятельства непреодолимой силы" и дальше какие-то частности, а в американском и британском перечисление начинается со слов "acts of God".

Мы без конца проклинаем товарища Альтмана, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона промптов?

Постепенно завершаю свою шахматную карьеру. Основные принципы я усвоил, джентльменского уровня игры, пожалуй, достиг — с 800 до 1250 ELO за два с половиной месяца — в общем, поигрался и хватит. Уж очень много времени стало уходить: я почти от любого занятия начал отвлекаться на "ещё одну партию". Кстати, успел даже пособеседоваться в Chess.com на ML-инженера. Хорошо, что не позвали, а то бы совсем пропал.

Тем не менее, прежде чем уйти из большого спорта, хочется сформулировать одно интересное наблюдение. Смотря за тем, как я сам или мои противники принимают решения, я выделил три почти непересекающихся аспекта игры: комбинаторный, позиционный и нарративный. Первые два — вполне общепринятые, а третий очень сильно представлен в игре новичков (потому я его и выделил).

С комбинаторным всё понятно: кто быстрее и правильнее считает деревья дальнейших вариантов, тот и будет выигрывать. Это самый вычислительно требовательный аспект. Тут никто не может поспорить с компьютерными алгоритмами. На достаточной глубине обсчёта они всегда выбирают оптимальный вариант, и человеку их обыграть невозможно. Люди тоже считают, но, в основном, в тех форматах игры, где даётся достаточно времени. Когда у вас по пять минут на игрока, особо не посчитаешь.

Тут в игру вступает позиционный аспект. Он тоже достаточно очевиден: чтобы срезать углы на вычислениях, можно запомнить разнообразные паттерны, которые встречаются на доске, и знать, как в них оптимально действовать. Ну, на самом деле только около-оптимально, потому что далеко не все паттерны повторяются в точности. Но вот в начале игры есть те, которые повторяются идеально, именно поэтому люди буквально учат дебюты на память. Это, на мой взгляд, самая унылая часть шахмат.

Помимо вот этих двух основных аспектов, мне в глаза очень сильно бросился третий: нарративный. В наивном виде он очень сильно выражен у новичков (вроде меня), но если его заметить, то можно использовать против других неопытных игроков. Идея такая: в то время как компьютер идеально считает варианты, а опытный игрок смотрит на паттерны (и тоже считает), начинающий смотрит на партию как на некоторую историю: вот фигура пошла сюда, затем сюда, тут мы её защитили, дальше возьмём фигуру противника, ну, и так далее. Это очень локализует фокус на происходящем в одной части доски, и легко упустить внезапный мат от фигуры, которая всю партию стояла в углу.

Соответственно, этим можно пользоваться, и играть в шахматы как в более социальную, нежели вычислительно строгую игру. Видит или не видит противник скрытую угрозу? А что, если я изображу угрозу, но на самом деле буду строить другой план атаки, ещё более скрытно? А если я атакую очень примитивно, сочтёт ли меня противник слабым игроком и расслабится ли? Здесь нарратив уже даже выходит за рамки игры.

Не знаю, насколько это применимо к играм мастеров и гроссмейстеров. Наверняка там тоже есть свои какие-то истории, вплетённые в партии, но строятся они на насколько более глубоких предпосылках, что на моём уровне их не понять. В общем-то, я и пытаться не буду.