Ирина Роднина об Ирине Костылевой:

«У нас уже были проблемы с этой мамой на катке, это факт – именно из-за ее отношения к своему ребенку. И на каток уже вызывали полицию, когда она третировала девочку. Это все зафиксировано полицией, причем ее вызвали родители других детей. Но какое решение тогда приняли в правоохранительных органах, я не знаю.

Мне кажется, что такое заявление [Евгения] Плющенко – это абсолютно напрашивающийся результат. Наверное, потом определят, правильно или неправильно поступает Евгений. Но видно, что у него явно не просто формальное отношение к своему спортсмену, а еще и чисто человеческое».

Cr: РИА

Методист «Ангелов Плющенко» и воспитатель УОР Елена Викторовна, работавшая с семьей Костылевых, о жестоком обращении Ирины Костылевой с дочерью:

«С ней действительно было очень сложно. Мы работали на протяжении нескольких месяцев, я была их менеджером. Уж на что я человек с железной выдержкой и нервами – но были такие моменты, когда я была шокирована поведением Ирины. Были безумные крики в отношении Лены. Также она ее била. Это подтверждают видеозаписи, я лично это подтверждаю.

У меня кабинет находится рядом с комнатой, где Лена переодевается. И каждый день, пока маме Ире не закрыли доступ в академию в связи с ее поведением, был ежедневный ор и оскорбления Лены. Я несколько раз просто выбегала из кабинета в раздевалку – было страшно это слушать.

Сейчас Лене уже 14 лет, и она имеет право голоса. Просто забрать ее уже не получится, к ней придется прислушиваться. Что касается более раннего периода, то да, пытались найти компромисс, искать решения, чтобы в том числе обезопасить девочку. Где-то частично шли на уступки, где-то с Леной договаривались – если сейчас у мамы такое состояние, давай сделаем так, чтобы было спокойнее. То есть ребенок тоже понимал и старался успокоить ситуацию. Но когда это перешло черту понимания... Пока есть хоть какой-то контакт с человеком, какая-то надежда – я борюсь до последнего, буду цепляться.
Сейчас это уже перешло все границы – человек перевирает слова, говорит мне одно, другим – противоположное. Я могла ей дать проораться, мы много проговаривали ситуаций в академии – как она видит события, как я. Можно было донести неверность ее восприятия. И то, что она била Лену... Это нельзя выкладывать в публичный доступ, но это страшно. И что она пишет и говорит всем вокруг – это беспредел. Есть же авторитет школы. И кто-то в любом случае ее читает – верит или хочет верить, какая она бедная и несчастная и как у нее хотят отнять ребенка.
Хочется донести до людей, что ситуация нелегкая, и все гораздо глубже. И да, в какой-то момент я попросила Яну Александровну [Рудковскую] освободить меня от данной работы. Во время одного из разговоров с Ириной я действительно испугалась за свою жизнь.
У нее был срыв, она орала, визжала, ее всю трясло. Почему я и беру на себя небольшую ответственность сказать, что, возможно, это все связано с щитовидкой. Это был внезапный всплеск. А дело было у них на кухне, она хватала меня за руку, пыталась выпроводить в коридор. Учитывая, что на кухне много разных предметов... Всякое могло произойти. Потом она села на стул отдышаться. Было страшно, но я себя переборола, мы продолжили беседу. Но тогда и мое терпение подошло к концу.
Теперь надо попытаться найти варианты, чтобы помочь Лене, чтобы ей стало хорошо. Мне кажется, было бы идеально, если бы мама поехала в Воронеж и восстановила свое психическое здоровье. Лена осталась бы с папой, никто бы не мешал ее нормальной жизни, тренировочному процессу и всему остальному».

Cr: СЭ