Мы не знаем что это такое.

Проклятье богов? Гнев самой пустыни? В любом случае это не важно. Мы вошли в гробницу, беспечно пропустив все предупреждения, все надписи и предостережения, и оно восстало.

...нечестивые обряды призыва в надежде обрести великую силу... перед ним явился древний ужас... слушаться юнца он не стал и в одно мгновение уничтожил целую империю. В конце концов монстр оказался погребён под развалинами, которые сам же создал.

Вот что гласила скрижаль у входа, вот о чем шептались местные. После того, как мы открыли гробницу, его не сдерживает больше ничего. Проклятые сокровища. Верно их называли местные. Проклятые.

Я не знаю переживу ли эту ночь. На сокровища мне уже наплевать, потому что оно идёт за нами. Оно дышит нам в спину уже который день, и мы не можем спать, потому что иначе оно настигнет нас.

Есть ли шанс

Я пишу это, потому что знаю, что рассказать не смогу. У нас так не принято — говорить о страхе.

Я жил, живу и умру по законам Ноксуса — в бою, с почетом и гордостью, без страха. Так я думал с юношества и до сих пор. Я всегда мечтал добиться высот, да таких, чтобы имя моё произносили только с уважением и почтительным шепотом, всегда мечтал стать главнокомандующим, чтобы предо мной склоняли головы в страхе, но...

Сегодня я сам ощутил страх.

Поле битвы было усыпано трупами, будто багровым ковром — такое я видел и прежде. Моя грудь, казалось, была пробита, и я чувствовал, как кровь окрашивают ткань под доспехами. Я был готов увидеть волка, с которым вступил бы в свой последний бой, прежде чем отправиться к своим праотцам.

Но вместо желанного воплощения смерти, я увидел, как нечто обмануло смерть. Лежа среди изуродованных свирепой битвой трупов, я услышал как гремят смятые доспехи. На мгновение, мне показалось, что я обманул смерть, что за мной вернулись братья по оружию, а потом я увидел что издавало звук.

Безликое нечто, собравшее себя из доспехов и знамён поверженных возвышалось на полем, закрыв собою само солнце. Оно брело средь бездыханным солдат, не замечая вокруг ничего, и напевало строевую песню, с который мы отправлялись в бой. У этого не было ни меча, ни топора, ни даже кинжала, оно лишь волочили когтистые руки за собой по земле. И когда я услышал, как рядом со мной под поступью твари смялся доспех, моё сердце остановилось.

Я не закричал. Не потому что храбр, а потому что от первобытного ужаса в груди сперло дыхание. Я испугался. Солдат Ноксуса до сих пор трясется, вспоминая нечто, что стояло среди трупов и напевало нашу песню, повторяло приказы командира и мольбы о пощаде.

Звучит, как бред больного, верно? Наверное, так и есть.

Слышал, Фимка, в окрестностях творятся жуткие, странные вещи. Каждую ночь мы не досчитываемся хотя бы одной семьи. Каждую ночь мы слышим повторяющиеся крики. Сегодня нашему терпению настал конец.

Вернее, их терпению. Я-то, больной старикашка, уже не смогу им ничем помочь, кроме как дать наставление и позаботиться об их домах, ежели они в полях задержаться.

Все крепкие мужчины на закате собрались у окраины кто с вилами, кто с факелами, кто с голыми руками. Я их провожал вместе с женщинами, детьми и собственными ровесниками. Нехорошее у меня предчувствие. Свет нутро, что не просто это банда магов. Чего им в дома-то врываться и женщин с детьми потрошить? Хотя почем мне знать? Черт этих магов знает.

Ты тоже будь осторожнее. Мамку свою слушай, ночью гулять не ходи, пока отец твой не вернулся.

Прошло четыре дня с тех пор, как мужики ушли в поле.

От них ни слуху, ни духу — испарились и все. Каждый день вытаптываю землю у поля, да женам их говорю, мол, хорошо все, поле-то большое, чай на обратном пути уже.

А сам не верю.

Каюсь, молю о прощеньи, но я не верю, что вернутся они. Четыре дня в поле. Четыре! Еду-то они не брали, да и воды взяли две баклажки. Даже самые-самые из наших не выдержали б такую голодовку. Мож, потерялись? Надобно сходить да поискать их, авось живехонькие ещё. Ты это, тихохонько предупреди стариков, что завтра на рассвете их искать пойдем, а я ночью ещё поле посторожу.

Их не было три дня! Три чертовых дня они ходили по этому проклятому полю, а потом раздался первый крик — громкий такой, душераздирающий, леденящий кровь. Знаете, словно его выбирали у ██████ из груди. Я думал, что все, что он [прим. ██████] от учился, но... но знаете что случилось потом? Я услышал второй крик. Почти идентичный. Тоже оглушительный, тоже душераздирающий, тоже леденящий кровь, но неправильный. Понимаете о чем я?

Как же вы не понимаете?! Второй был такой... визгливый. Сперва даже подумал, что девичий, но потом понял, что нет, девицы так не верещат. Люди так не верещат! Знаете, будто серпом ржавым по металлу вели. Неровный визг был, надрывный, но не по-человечьи.

Особенно явно это было, когда баба, жена пекаря, заверещала так, что звенело в ушах: «маги!» — люди это, того, попрятались сразу, оставшиеся мужики за оружие похвастались, бабы за сковородки, да ребятню под юбки пртятать, в домах окна забивать... ну, досками закрывать.

Я ж, как голова дыры нашей, толпу паникующую загнал в общий зал — всегда так делал после Северных земель. Маги обычно в дома не врываются, хотя это, черт их знает.

Вы спрашиваетесь, верно, дальше что было?

Слушайте. Значится, загнал всех в зал, а сам к окошку тихохонько подошёл, шоб поглядеть кто там как и почему... выглядываю, а из поля шоркает оно. Тварь эта. Пугало наше, что в последние дни совсем птиц гонять перестало. Идёт оно и верещит, скрипит, каркает, просит помочь... Я как заколдованный смотрю. Оно то в один дом заглянет, то в другой. А потом вижу, голову свою медленно поворачивает на меня. Так я думал, шо сердце остановится. Глазенки, эти угольки, светилися ярче луны. Красным светилися. Ну и я это, труханул, на пол осел как девица, рот рукой закрыл и молиться начал. Черт знает кому молился, но просто шобы оно ушло.

Оно скреблось в дверь, звало, кричали, плакало, но мы-то не глупые, знаем, что не человек. А спас нас рассвет. Как только солнце показало первый луч, оно ушло обратно в поле. Или не в поле. Я не осмелился выглянуть. Вышли мы только когда гробовая тишина тянулась до полудня.

Не досчиталась семьи. Клянусь вам, оно это! Оно!

В лесах Демасии поселилось
древнее зло, вселяющее ужас в
каждого живого человека, слуха
которого коснется пробирающий до
костей хрип и карканье ворон.

. . .Мир соткан был из тьмы гнетущей,

Одним владыкою могучим.

Вздохнул он тяжко — бурю породил,

Заплакал горько — море сотворил.





Но больно тяжко было бремя короля,

Владыка в лету канул, душу расколя.

И из костей его воздвигли десять тронов,

И из волос его соткали древнюю корону.




Десять королей взошло на десять тронов.

Девять глав венчает древняя корона.

А один скребется в двери их гробницы:

Не живой, не мертвый — ворон, злая птица. . .

Вы же тоже слышите это, да? Я же не один это слышу, да? О, нет-нет-нет, поверьте, это... это не шутки, я не сошел с ума, я не болен. О чем я? Да как же ты не понимаешь, друг? Ничего... ничего, я расскажу.

Ты же... ты же заметил, что каждая ночь становится все темнее, когда проходит полнолуние? Ты же тоже замечаешь, что когда Луна прячется на небе, тьма становится непроглядной? Так тесно, что видно лишь лёгкие отблески свечей в окнах домов... Понимаешь, да?

И мрак этот проникает под кожу, под черепную коробку, словно полчища опарышей, и копошится, копошится, копошится, будто живой он. А он-то живой! Но это не самое страшное, нет, хуже — звуки.

Сначала ты слышишь сверчков и тихий шорох травы, а потом такой тихий-тихий, граничащий с тишиной, скрежет, словно крысы пытаются прогрызть мешок с зерном. Но потом он становится громче, громче, назойливее, настойчивее. И вот, уже не крысы воруют зерно, а голодный волк скребётся в дверь, в надежде найти там жратвы.

И когда скрежет слушать уже невмоготу, прорезается первый тоненький голосов, зовущий тебя по имени, исходящий из самой преисподней, из старых пустых могил. Голос матери, ласковый и успокаивающий, умоляющий выглянуть из надёжного укрытия, тут же сменяется хриплым рыком пропавшего годы назад брата, что злится, ругается, ненавидит, клянёт.

«Ты забыл меня. Ты бросил меня умирать. Выходи, подлец. Выходи, выходи, выходи.»

И голос-то, не его. Не его он, но звучит так похоже, что рука тянется к двери, чтобы пустить, попросить прощения, разряжаться в плечо и каяться. Я забил все окна, забаррикадировал дверь, но от голосов это не спасает. Голоса… Они смеются, плачут, умоляют, угрожают.

«Я замерзла, пусти меня, папочка» — шепчет моя милая дочурка, не вернувшаяся домой. Я знаю, что там, за дверью, не она. Там – лишь зловонное дыхание могилы, когти, готовящиеся разорвать меня на части.

И знаете что? Ха... ха... Скоро я встану, открою дверь… и стану частью этой кошмарной симфонии. Милая моя доченька, любимая моя жёнушка, братец, подождите немного. Только смелости наберусь...

❌❌

❌Эй! Вы слышите меня?! Где вы?!

❌Ах, вот оно как. Я остался совсем один в темноте... Вы бросили меня! Вы, трусы, оставили меня на растерзание местным магам. Сволочи! Я всегда вам помогал, Я всегда выполнял свои обязанности на высшем уровне! Как вы сумеете?! Вернитесь!

❌И ты, капитан? Ты тоже бросишь после всех тех слов о братстве , о доверии, о дружбе? Погоны тебе не жмут? Броня удирать не мешает?

❌ Я вас ненавижу, слышите?! Чтобы вы все передохли до рассвета!

Я не виновен! Не виновен!

Ты! Ты один во всем виноват, ты прогневал богов, и теперь мы голодаем!

Для жатвы жертва нужна. Пущай воронье насытится.

Не надо! Нет! Стойте!

Воронье на рожью вьется...

На поле больше не вернётся.

Воронье над рожью вьется...

С поля больше не вернётся...

Серп упал...

Качнулся колос...

Оборвался чей-то голос...

Тьфу, опять вороны весь урожай склевали... Адовы твари.

Страшно, батенька. Неужто мы теперь голодать всю зиму будем?

Не бойся, сестрица, там, вон, ещё осталось немного! Чай зиму-то перезимуем!

Пугало поставим. Вороньё-то его боится как огня. Посмотрим, как эти птахи запоют, увидев страшилу.

Боятся! Всех их перепугаем! Да так, что они дорогу на наше поле забудут!

...какой цвет мог бы подойти пламеняшкам?

...цвет гноя, сочащегося из ран...

Они могли бы нести в себе страх и ужас...

...лепестки цветущей вишни или бутоны лотоса.

пепла...

нынешний цвет...

Там! Там!

Гарольд, шо ты брехаешь? Кто там быть-то может в темень такую?

Высоко над гнилыми рядами! Оно! Оно!

Неужто мага встретил? Говори! Говори, велено тебе!

Ткань и металл. Зубы и вороны.

Неужто страшилу испугался, юродивый? Тьфу, а на уши всю деревню поставил!

Холодает уж... Птиц и не видно.

Да уж! Зима обещает суровой быть. Даже воронье попряталось.

Слышь, мож, страшилу-то уберем? Жалко ведь, хорошая вещь, а под снегом сгниет совсем.

Эй, а шо это пугало-то стоит? Ты обещался его убрать ещё вчера на рассвете!

Да убирал я его, клянусь! Чесслово убирал! Оно само вернулось!

Пить меньше надо, и тогда страшилы перестанут возвращаться. Давай, пошли уберём несчастное соломенное существо в амбар. Пусть до весны там постоит.

Я еду в столицу, матушка. Стану настоящим воином!

Береги себя, миленький, береги. Говорят...

Да мало ли что говорят, маменька!

Нет, миленький, ты послушай. Говорят, мол, на главной дороге опасно, маги там засаду для путников устраивают...

Этих магов я не боюсь! Они трусливы, и мой меч снесет им голову в мгновение ока.

...Письмо мне напиши, как тебя там примут. Не забудь.

Мир сотворён был так давно,
Что песнь уже не скажет год.

Десять королей взошло на десять тронов...

Точную дату мы не установим... Проклятье!

Раньше Шуримы...

Что было до бездны и будет после...

Страх живые существа узнали первым: до радости, до страсти, до голода...

...Не знаю я! Не помню!