Традиция, модерн и постмодерн в интерпретации Хабермаса (или точнее, как я понял интерпретацию Хабермаса)
Традиция — способ оправдания социального порядка через ссылку на прошлое: предков, богов, обычаи, веру в судьбу. Время тут циклическое, пространство — сакральное и замкнутое, статус человека даётся по рождению, инновации идут медленно, а рациональность не автономна — она вписана в религиозный или мифологический порядок.
Модерн — незавершённый проект Просвещения, который держится на трёх автономных сферах: науке, морали и праве, искусстве. Каждая из них вырабатывает свои внутренние критерии — истины, справедливости и красоты — и больше не нуждается в религиозном обосновании. Время становится линейным и устремлённым вперёд, легитимация черпается из самого модерна, а не из традиции. Главная проблема модерна, по Хабермасу, в том, что эти экспертные сферы отрываются от повседневной жизни, а их место занимает колонизация жизненного мира системой — деньгами и властью.
Постмодерн (в той версии, которую критикует Хабермас) — это не новая эпоха, а форма консерватизма. Постструктуралисты вроде Фуко и Деррида объявляют модерн тоталитарным проектом рациональности и отказываются от универсальных норм, уходя в эстетику, иррациональное и различие вместо поиска общего консенсуса.
Хабермас видит в этом не преодоление проблем модерна, а реакционный уход от них — такой шаг, который жертвует самым ценным: критическим потенциалом просвещенческого разума.
Традиция — способ оправдания социального порядка через ссылку на прошлое: предков, богов, обычаи, веру в судьбу. Время тут циклическое, пространство — сакральное и замкнутое, статус человека даётся по рождению, инновации идут медленно, а рациональность не автономна — она вписана в религиозный или мифологический порядок.
Модерн — незавершённый проект Просвещения, который держится на трёх автономных сферах: науке, морали и праве, искусстве. Каждая из них вырабатывает свои внутренние критерии — истины, справедливости и красоты — и больше не нуждается в религиозном обосновании. Время становится линейным и устремлённым вперёд, легитимация черпается из самого модерна, а не из традиции. Главная проблема модерна, по Хабермасу, в том, что эти экспертные сферы отрываются от повседневной жизни, а их место занимает колонизация жизненного мира системой — деньгами и властью.
Постмодерн (в той версии, которую критикует Хабермас) — это не новая эпоха, а форма консерватизма. Постструктуралисты вроде Фуко и Деррида объявляют модерн тоталитарным проектом рациональности и отказываются от универсальных норм, уходя в эстетику, иррациональное и различие вместо поиска общего консенсуса.
Хабермас видит в этом не преодоление проблем модерна, а реакционный уход от них — такой шаг, который жертвует самым ценным: критическим потенциалом просвещенческого разума.
Против обыденности: бойся своих желаний
Продолжаю рефлексировать над постом Шуры. Еще одним аргументом того, что кроме принадлежности к какой-либо субкультуре стоит, наверное, озаботиться чем-то еще, для меня стала встреча с дядькой-металлюгой, который регулярно покупал плохую русскую фантастику с лотка моего отца. Этот мужчина демонстрировал невероятное постоянство: он постоянно носил кожу, кепку с логотипом Judas Priest и пил очаковский джин-тоник.
Когда джин-тоник заканчивался, он на выбор занимался двумя вещами. Либо объяснял чернокожим студентам МГУ, что имеет право называть их неграми, а тем, кто был против, обещал организовать лучшие времена штата Алабама. Либо просил баяниста у метро сыграть что-то из золотого репертуара уже упомянутых Judas Priest. Такие у деда были нишевые развлечения. Потом он, надо полагать, помер. Очаковский джин-тоник всё-таки свое дело делает.
Я признаюсь. Меня по какой-то причине невероятно напугала перспектива стать таким же мужичком — застрявшим где-то там, в 20-летии. Другое дело, что достойных примеров взросления у меня не было. Поэтому, конечно, так называемые «взрослые» пугали до усрачки.
Но как бы вред нишевости после 25 был налицо: из прикольного нетакусика ты превращаешься в районного сумасшедшего ну или в руководителя бренда «Самость».
Страшновато.
Уж лучше триатлон.
Продолжаю рефлексировать над постом Шуры. Еще одним аргументом того, что кроме принадлежности к какой-либо субкультуре стоит, наверное, озаботиться чем-то еще, для меня стала встреча с дядькой-металлюгой, который регулярно покупал плохую русскую фантастику с лотка моего отца. Этот мужчина демонстрировал невероятное постоянство: он постоянно носил кожу, кепку с логотипом Judas Priest и пил очаковский джин-тоник.
Когда джин-тоник заканчивался, он на выбор занимался двумя вещами. Либо объяснял чернокожим студентам МГУ, что имеет право называть их неграми, а тем, кто был против, обещал организовать лучшие времена штата Алабама. Либо просил баяниста у метро сыграть что-то из золотого репертуара уже упомянутых Judas Priest. Такие у деда были нишевые развлечения. Потом он, надо полагать, помер. Очаковский джин-тоник всё-таки свое дело делает.
Я признаюсь. Меня по какой-то причине невероятно напугала перспектива стать таким же мужичком — застрявшим где-то там, в 20-летии. Другое дело, что достойных примеров взросления у меня не было. Поэтому, конечно, так называемые «взрослые» пугали до усрачки.
Но как бы вред нишевости после 25 был налицо: из прикольного нетакусика ты превращаешься в районного сумасшедшего ну или в руководителя бренда «Самость».
Страшновато.
Уж лучше триатлон.
Против обыденности: эпилог
Что напоследок-то можно сказать, комментируя пост Шуры про страхи 20-летних? Подобный страх может быть вполне продуктивным, если это, конечно, не страх оказаться не в тренде смешных видео про лоуэр-миддл-класс.
Он может подпитывать как раз всякие творческие искания, если, конечно, они вообще подразумеваются.
«Я не то и не это» — вполне логичный ответ на вопрос «кто я». Но рано или поздно от отрицания придётся перейти к утверждению и суметь ответить на вопрос «кто ты?»
По крайней мере, себе.
И так может оказаться, что этому «я» придётся тесновато в своей, да и в общем-то любой другой, нише.
Но хорошо, что у двадцатилетних есть ещё куча времени, чтобы ебать себе мозг этим вопросом, беспощадно критиковать реальность и искать свою биографию. Давайте позавидуем.
Мы либо подобный поиск уже завершили, либо изрядно пообвыклись в этом статусе ищущих.
Пожелаем удачи, воплощения мечты и прочих творческих успехов. Всё-таки за ними, объективно, будущее.
А заодно пожелаем ещё немного самоиронии.
Как будто бы пригодится.
Что напоследок-то можно сказать, комментируя пост Шуры про страхи 20-летних? Подобный страх может быть вполне продуктивным, если это, конечно, не страх оказаться не в тренде смешных видео про лоуэр-миддл-класс.
Он может подпитывать как раз всякие творческие искания, если, конечно, они вообще подразумеваются.
«Я не то и не это» — вполне логичный ответ на вопрос «кто я». Но рано или поздно от отрицания придётся перейти к утверждению и суметь ответить на вопрос «кто ты?»
По крайней мере, себе.
И так может оказаться, что этому «я» придётся тесновато в своей, да и в общем-то любой другой, нише.
Но хорошо, что у двадцатилетних есть ещё куча времени, чтобы ебать себе мозг этим вопросом, беспощадно критиковать реальность и искать свою биографию. Давайте позавидуем.
Мы либо подобный поиск уже завершили, либо изрядно пообвыклись в этом статусе ищущих.
Пожелаем удачи, воплощения мечты и прочих творческих успехов. Всё-таки за ними, объективно, будущее.
А заодно пожелаем ещё немного самоиронии.
Как будто бы пригодится.
Корейский экспресс, или невероятное путешествие вдоль 38-й параллели
В сентябре мы будем публиковать наш старый репортаж-эссе о Корейском полуострове, о путешествие на воображаемом бронепоезде вдоль 38-й параллели. Мы пытались осмыслить возможность объединения Кореи через призму встреч с разными людьми: российскими чучхеистами и нацболами, этнической кореянкой из Моздока, K-pop-танцорами, антифашистом, посещавшим КНДР, и художниками.
Первый пост открыт для всех.
Остальные доступны по подписке.
В сентябре мы будем публиковать наш старый репортаж-эссе о Корейском полуострове, о путешествие на воображаемом бронепоезде вдоль 38-й параллели. Мы пытались осмыслить возможность объединения Кореи через призму встреч с разными людьми: российскими чучхеистами и нацболами, этнической кореянкой из Моздока, K-pop-танцорами, антифашистом, посещавшим КНДР, и художниками.
Объединить Корею. Но, может, в этом и прикол? Нужно что-то посерьезнее, чем комментарии корееведов Ланькова и Асмолова. В Единой Корее будут нацболы и чучхеисты, художники и фанатки K-pop, «Голос Кореи» и кореянка из Моздока. Еще нужен бронепоезд Кимов. Выспаться бы, а потом объединять Корею. Ладно, вот сейчас точно встаю.
Шпалы, шпалы, шпалы… Наш бронепоезд несется вдоль 38-й параллели. Южнее — Корея, севернее — Корея. Как мы здесь оказались? Слушайте мой голос, я считаю до десяти…
На счет «десять» вы окажетесь в объединенной Корее.
Первый пост открыт для всех.
Остальные доступны по подписке.
Массовая культура (1/2)
Понятие «массовая культура» оформляется в первой половине XX века.
Массовая культура — это такй продукт индустриальной модернизации. Ноу щит, Шерлок. Причины возниконовения нового типа культуры понятны: урбанизация, средняя школа, следующая за ним стандартизация образования, некий школьный канон, стандарт, всеобщая грамотность, рынок досуга, а также технологии тиражирования медиапродукции (печать, грамзапись, кино, радио, телевидение, далее везде).
Посему отличают культуру массовую от народной (которая создаётся самим сообществом и зачастую анонимна) и высокой (ориентирована на уникальность произведения и возможно даже на ограниченный круг зрителей).
А тут у нас впервые культурный продукт производится промышленно для анонимной аудитории. Это дело начинают массово осмыслять. Кракауэр пишет «Орнамент масс», Кавелти рассуждает о литературных формулах, Эйзенштейн размышляет об экранизации Диккенса Гриффитом, Шнитке печально замечает, что среднее фортепианное исполнение молодой курсистки живьем ему милее записи опытного пианиста. Всем, стал быть, есть что сказать.
Важный вопрос для изучения номер один — что видит современник явления: упадок или законную форму культурной жизни большинства? Туда же вопрос номер два: кто здесь субъект — индустрия, навязывающая смыслы, или аудитория, свободно ими распоряжающаяся? Ну и вообще что мы изучаем – саму культуру по себе, общество, через различные формы этой культуры или вообще образ мысли разных умных исследователей?
Но как бы то ни было, вот что реально важно – на явление, с которым мы с вами свыклись, а вот в начале XX века формируется несколько взглядов. Элитистский взгляд представляет Хосе Ортега-и-Гассет («Восстание масс», 1930). Радикальную критику — Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, я уже писал про их «Культуриндустрию». Напомню очень кратко: культура у них производится сверху, а не поднимается снизу.
Но, кроме критики, скажем так условно слева и справа, появляются и работы в защиту массовой культуры. Вспомним тут, что осторожный оптимизм был и у Беньямина, и у Маркузе с роком и «Великим отказом», но мы не о них, а скорее о взгляде на аудиторию не как на пассивное стадо, а как на полноправных участников процесса. Короче, коммуникация, а не трансляция.
Ну и в целом в середине XX века исследователи нет-нет да отходят от простого, как дверь, понимания воздействия массовой культуры. Тут давайте выделю Холла и Дженкинса. Тут тоже интересно, что может взгляд сменился, может люди стали другими, а может быть все намного проще – сама попытка соучастия стала дешевле. Буквально к концу века у людей появляются инструменты, которые позволяют делать копии, редактировать чужой контент, прозводить свой и не тратить на это сотояния.
Понятие «массовая культура» оформляется в первой половине XX века.
Массовая культура — это такй продукт индустриальной модернизации. Ноу щит, Шерлок. Причины возниконовения нового типа культуры понятны: урбанизация, средняя школа, следующая за ним стандартизация образования, некий школьный канон, стандарт, всеобщая грамотность, рынок досуга, а также технологии тиражирования медиапродукции (печать, грамзапись, кино, радио, телевидение, далее везде).
Посему отличают культуру массовую от народной (которая создаётся самим сообществом и зачастую анонимна) и высокой (ориентирована на уникальность произведения и возможно даже на ограниченный круг зрителей).
А тут у нас впервые культурный продукт производится промышленно для анонимной аудитории. Это дело начинают массово осмыслять. Кракауэр пишет «Орнамент масс», Кавелти рассуждает о литературных формулах, Эйзенштейн размышляет об экранизации Диккенса Гриффитом, Шнитке печально замечает, что среднее фортепианное исполнение молодой курсистки живьем ему милее записи опытного пианиста. Всем, стал быть, есть что сказать.
Важный вопрос для изучения номер один — что видит современник явления: упадок или законную форму культурной жизни большинства? Туда же вопрос номер два: кто здесь субъект — индустрия, навязывающая смыслы, или аудитория, свободно ими распоряжающаяся? Ну и вообще что мы изучаем – саму культуру по себе, общество, через различные формы этой культуры или вообще образ мысли разных умных исследователей?
Но как бы то ни было, вот что реально важно – на явление, с которым мы с вами свыклись, а вот в начале XX века формируется несколько взглядов. Элитистский взгляд представляет Хосе Ортега-и-Гассет («Восстание масс», 1930). Радикальную критику — Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, я уже писал про их «Культуриндустрию». Напомню очень кратко: культура у них производится сверху, а не поднимается снизу.
Но, кроме критики, скажем так условно слева и справа, появляются и работы в защиту массовой культуры. Вспомним тут, что осторожный оптимизм был и у Беньямина, и у Маркузе с роком и «Великим отказом», но мы не о них, а скорее о взгляде на аудиторию не как на пассивное стадо, а как на полноправных участников процесса. Короче, коммуникация, а не трансляция.
Ну и в целом в середине XX века исследователи нет-нет да отходят от простого, как дверь, понимания воздействия массовой культуры. Тут давайте выделю Холла и Дженкинса. Тут тоже интересно, что может взгляд сменился, может люди стали другими, а может быть все намного проще – сама попытка соучастия стала дешевле. Буквально к концу века у людей появляются инструменты, которые позволяют делать копии, редактировать чужой контент, прозводить свой и не тратить на это сотояния.
Массовая культура (2/2)
Ну и понятное дело, что слово «массовая» аккуратненько начинает вытесняться словом «популярная» — это более нейтральный термин, подчёркивающий не способ производства, а присвоенность людьми.
Например, Холл, работая над понятиями кодирования и декодирования, приходит к уже тоже как будто бы общему месту, а именно к заключению, что сообщение декодируется аудиторией не автоматически — возможны доминирующее, договорное и оппозиционное прочтения.
Бурдьё, рассуждая о культурном капитале, говорит, что усвоенные знания и вкусовые диспозиции — как ресурс социальной сегрегации. Вкус, говорит он, социально структурирован, иерархия высокого и низкого есть механизм классового различения. Еще раз и другими словами — эстетические предпочтения устойчиво коррелируют с образованием и происхождением, а «чистый» вкус оказывается результатом социальной траектории.
Кроме того, важный вклад в понимание устройства массовых нарративов внесла семиотическая традиция. Умберто Эко на примере романов о Джеймсе Бонде показал, что успех массового текста обеспечивается не столько талантом автора, сколько жесткой структурной формулой: обязательный набор элементов (злодей, женщина, опасная миссия, спасение мира) воспроизводится от книги к книге, образуя устойчивый и легко узнаваемый каркас. Это объясняет, почему массовая культура так легко тиражируется — она работает по правилам жанрового конструктора, где вариации возможны, но основа остается стабильной.
Еще важно упомянуть Дженкинса. Генри Дженкинс исследует взаимоотношения между читателем и текстом, развитие фан-культуры и процессы, связанные с созданием вторичного мира. Фанатские сообщества и логично из них вырастающая культура соучастия — фанфики, косплей. Массовая культура, говорит он, давно не вертикальна, а становится частью сотворчества. Его работы сосредоточены на том, как в современной культуре используются и объединяются множество различных медиа. Он предполагает, что медиаконвергенция понимается как культурный процесс, а не технологический.
Давайте еще упомянем, пожалуй, книгу американского писателя и журналиста Джона Сибрука No Brow, написанную в далеком 2000 году. Сибрук вообще заходит в тему с ноги и говорит, что в культурном ландшафте современного общества стираются границы между элитарной и массовой культурой. Так что в XXI веке ни элитарной, ни массовой культуры не существует, а на смену им пришла «модная культура». Ты в тренде, или уходи.
Технологический сдвиг рубежа XX–XXI веков окончательно все поменял. Распространение интернета и платформ (Кастельс, Зубофф, Срничек, Варуфакис, Манович и т.д.) сделало ее горизонтальной и сетевой. Та же самая медиаконвергенция, о которой писал Дженкинс, означает, что старые и новые медиа, производители и потребители, тексты и их интерпретации больше не существуют по отдельности — они постоянно пересекаются. Аудитория из объекта воздействия превращается в соавтора. Поэтому сегодня уместнее говорить не о единой «массе», а о множестве перекрывающихся сообществ, каждое из которых вырабатывает собственные эстетики, иерархии вкуса и наборы отсылок, работающих как внутренний культурный капитал.
Итак, массовость есть характеристика способа производства, а не эстетического качества. Не все массовое классно, не все классное массово, но бывает и пересекаются. Вкуса нет, но он есть, потому что люди так договорились. Вчерашняя массовая продукция, будь то джаз, комикс или жанровое кино, может стать сегодня признаком высокой культуры, ну или принадлежности к нише. Ниша, собственно, и проявляется ярче всего в наше время, спасибо Цукербергу и прочим Ларри Пейджам, — единая масса распадается на ниши, но одновременно растёт концентрация вокруг глобальных франшиз и платформ.
Методолого-теоритический аппарат, как видите, сложный. Применяется зато много где. И в медиаобразовании, и в культурной политике и экономике креативных индустрий. Хочешь – K-pop, изучай, хочешь – мемы. Ну или русский рэп в Германии.
Ну и понятное дело, что слово «массовая» аккуратненько начинает вытесняться словом «популярная» — это более нейтральный термин, подчёркивающий не способ производства, а присвоенность людьми.
Например, Холл, работая над понятиями кодирования и декодирования, приходит к уже тоже как будто бы общему месту, а именно к заключению, что сообщение декодируется аудиторией не автоматически — возможны доминирующее, договорное и оппозиционное прочтения.
Бурдьё, рассуждая о культурном капитале, говорит, что усвоенные знания и вкусовые диспозиции — как ресурс социальной сегрегации. Вкус, говорит он, социально структурирован, иерархия высокого и низкого есть механизм классового различения. Еще раз и другими словами — эстетические предпочтения устойчиво коррелируют с образованием и происхождением, а «чистый» вкус оказывается результатом социальной траектории.
Кроме того, важный вклад в понимание устройства массовых нарративов внесла семиотическая традиция. Умберто Эко на примере романов о Джеймсе Бонде показал, что успех массового текста обеспечивается не столько талантом автора, сколько жесткой структурной формулой: обязательный набор элементов (злодей, женщина, опасная миссия, спасение мира) воспроизводится от книги к книге, образуя устойчивый и легко узнаваемый каркас. Это объясняет, почему массовая культура так легко тиражируется — она работает по правилам жанрового конструктора, где вариации возможны, но основа остается стабильной.
Еще важно упомянуть Дженкинса. Генри Дженкинс исследует взаимоотношения между читателем и текстом, развитие фан-культуры и процессы, связанные с созданием вторичного мира. Фанатские сообщества и логично из них вырастающая культура соучастия — фанфики, косплей. Массовая культура, говорит он, давно не вертикальна, а становится частью сотворчества. Его работы сосредоточены на том, как в современной культуре используются и объединяются множество различных медиа. Он предполагает, что медиаконвергенция понимается как культурный процесс, а не технологический.
Давайте еще упомянем, пожалуй, книгу американского писателя и журналиста Джона Сибрука No Brow, написанную в далеком 2000 году. Сибрук вообще заходит в тему с ноги и говорит, что в культурном ландшафте современного общества стираются границы между элитарной и массовой культурой. Так что в XXI веке ни элитарной, ни массовой культуры не существует, а на смену им пришла «модная культура». Ты в тренде, или уходи.
Технологический сдвиг рубежа XX–XXI веков окончательно все поменял. Распространение интернета и платформ (Кастельс, Зубофф, Срничек, Варуфакис, Манович и т.д.) сделало ее горизонтальной и сетевой. Та же самая медиаконвергенция, о которой писал Дженкинс, означает, что старые и новые медиа, производители и потребители, тексты и их интерпретации больше не существуют по отдельности — они постоянно пересекаются. Аудитория из объекта воздействия превращается в соавтора. Поэтому сегодня уместнее говорить не о единой «массе», а о множестве перекрывающихся сообществ, каждое из которых вырабатывает собственные эстетики, иерархии вкуса и наборы отсылок, работающих как внутренний культурный капитал.
Итак, массовость есть характеристика способа производства, а не эстетического качества. Не все массовое классно, не все классное массово, но бывает и пересекаются. Вкуса нет, но он есть, потому что люди так договорились. Вчерашняя массовая продукция, будь то джаз, комикс или жанровое кино, может стать сегодня признаком высокой культуры, ну или принадлежности к нише. Ниша, собственно, и проявляется ярче всего в наше время, спасибо Цукербергу и прочим Ларри Пейджам, — единая масса распадается на ниши, но одновременно растёт концентрация вокруг глобальных франшиз и платформ.
Методолого-теоритический аппарат, как видите, сложный. Применяется зато много где. И в медиаобразовании, и в культурной политике и экономике креативных индустрий. Хочешь – K-pop, изучай, хочешь – мемы. Ну или русский рэп в Германии.
Лошадью ходи
В рубрике «Мужчина разговаривает с телевизором» Илон Маск, у которого появилось невероятно ценное мнение про шахматы. Он хочет «решить» шахматы с помощью компьютера. И даже обсудил эту идею с сммщиком чесс дот ком, коим был изящно попущен.
Видимо, остальные проблемы мира уже решены и ничего больше не стоит между Гроком и числом Шеннона — оценочным минимальным количество неповторяющихся шахматных партий, а это, на минутку, 10 в стодвадцатой степени, что больше числа наблюдаемых атомов во Вселенной.
Пожелаем нашему кетаминовому ковбою и его Штрихкодам Илоновичам удачи. Эта задачка посложнее ядерной семиотики будет и полёта на Марс. Дело поколений. Возможно даже миссия всего человечества.
А мы пока дебюты поучим, чтобы как Питер Тиль не сливать партии ютуберам. Хотя у того есть оправдание. Он мог отвлекаться на Клавикулара.
В рубрике «Мужчина разговаривает с телевизором» Илон Маск, у которого появилось невероятно ценное мнение про шахматы. Он хочет «решить» шахматы с помощью компьютера. И даже обсудил эту идею с сммщиком чесс дот ком, коим был изящно попущен.
Видимо, остальные проблемы мира уже решены и ничего больше не стоит между Гроком и числом Шеннона — оценочным минимальным количество неповторяющихся шахматных партий, а это, на минутку, 10 в стодвадцатой степени, что больше числа наблюдаемых атомов во Вселенной.
Пожелаем нашему кетаминовому ковбою и его Штрихкодам Илоновичам удачи. Эта задачка посложнее ядерной семиотики будет и полёта на Марс. Дело поколений. Возможно даже миссия всего человечества.
А мы пока дебюты поучим, чтобы как Питер Тиль не сливать партии ютуберам. Хотя у того есть оправдание. Он мог отвлекаться на Клавикулара.
Игра
Культуру можно воспринимать как игру. Автором такой концепции называют нидерландского историка Йохана Хёйзингу. Его книга «Homo Ludens» (1938) написана как реакция на нарастающую агрессивность массовой политики — вот-вот начнется Вторая мировая.
У Хёйзинги игра — автономная деятельность со своими правилами, разворачивающаяся в «магическом круге». Это такое специальное место, которое отграничено от повседневности. В нем пространство и время игры существуют по своим правилам. И, конечно же, речь идет не только об играх. Таким местом может быть университетская аудитория, зал судебных заседаний и даже тюремная камера.
По Хёйзинге, игра старше культуры, а первые игроки — животные. С этим довольно сложно согласиться. Автор доказывает тезис с помощью широкого сравнительного обзора: право вырастает из состязания-поединка, философия — из агонистики софистов и так далее. Концепция красивая, складная и, конечно же, не универсальная.
Так, Хёйзингу критиковал французский социолог Роже Кайуа («Игры и люди»). Он считал, что у Хёйзинги определение слишком узкое, обходит игры без правил и азартные игры. А еще Кайуа предлагает типологию игр и различает агон, алею (кажется, склоняется), мимикрию и илинкс. То есть состязание (допустим, футбол), случай (бросок кости), игры-подражания (ну тут понятно, ролевки, например) и головокружение (кружение на месте до потери равновесия, катание с крутых горок, качели-балансиры, ну или, например, скейтборд).
Каждую из этих игр можно «испортить».
Агон приводит к насилию, алеа — к лудомании, мимикрия — к отчуждению личности, а илинкс — к химическим или поведенческим зависимостям.
Ну и понятно уже, что Game studies прямо отталкиваются от Хёйзинги и Кайуа, рассуждая о геймификации — прикладном применении идеи «магического круга». Но по-настоящему далеко идущее применение — в том, как категория игры становится центральной для описания уже не отдельной деятельности, а целой культурной эпохи — постмодернизма.
Да и для описания интерфейсов тоже подходит.
Культуру можно воспринимать как игру. Автором такой концепции называют нидерландского историка Йохана Хёйзингу. Его книга «Homo Ludens» (1938) написана как реакция на нарастающую агрессивность массовой политики — вот-вот начнется Вторая мировая.
У Хёйзинги игра — автономная деятельность со своими правилами, разворачивающаяся в «магическом круге». Это такое специальное место, которое отграничено от повседневности. В нем пространство и время игры существуют по своим правилам. И, конечно же, речь идет не только об играх. Таким местом может быть университетская аудитория, зал судебных заседаний и даже тюремная камера.
По Хёйзинге, игра старше культуры, а первые игроки — животные. С этим довольно сложно согласиться. Автор доказывает тезис с помощью широкого сравнительного обзора: право вырастает из состязания-поединка, философия — из агонистики софистов и так далее. Концепция красивая, складная и, конечно же, не универсальная.
Так, Хёйзингу критиковал французский социолог Роже Кайуа («Игры и люди»). Он считал, что у Хёйзинги определение слишком узкое, обходит игры без правил и азартные игры. А еще Кайуа предлагает типологию игр и различает агон, алею (кажется, склоняется), мимикрию и илинкс. То есть состязание (допустим, футбол), случай (бросок кости), игры-подражания (ну тут понятно, ролевки, например) и головокружение (кружение на месте до потери равновесия, катание с крутых горок, качели-балансиры, ну или, например, скейтборд).
Каждую из этих игр можно «испортить».
Агон приводит к насилию, алеа — к лудомании, мимикрия — к отчуждению личности, а илинкс — к химическим или поведенческим зависимостям.
Ну и понятно уже, что Game studies прямо отталкиваются от Хёйзинги и Кайуа, рассуждая о геймификации — прикладном применении идеи «магического круга». Но по-настоящему далеко идущее применение — в том, как категория игры становится центральной для описания уже не отдельной деятельности, а целой культурной эпохи — постмодернизма.
Да и для описания интерфейсов тоже подходит.
Forwarded from Книжный магазин «Гнозис»
…не просто мегасобытие, но Абсолютное Событие
— Жан Бодрийяр. «L'Esprit du terrorisme»/ Le Monde, 03/11/2001
на 25-летие со дня традгедии 9/11 гнозис х «Библиотека на Газетном» приглашают на презентацию книги Ноама Хомского «9-11 — Была ли альтернатива?..»:
11 сентября 2026 г. в 19:00 в «Библиотеке на Газетном» состоится презентация русского перевода расширенного издания книги Ноама Хомского «9-11 — Была ли альтернатива?..» (Логос/Гнозис, 2026).
на презентации выступят:
события 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке, при всей их мгновенной катастрофичности, по сей день во многом определяют мировой беспорядок XXI века.
среди первых реакций на них — помимо силового ответа и эстетической квалификации как «не просто мегасобытия, но Абсолютного События» — продуманностью и аналитичностью выделяется небольшая книга интервью Ноама Хомского «9-11». впервые вышедшая в конце октября 2001-го, она практически сразу стала базовой для всех критически мыслящих, кто искал ответа на вопрос: «что это было?»
поговорим не только о том, что произошло 11 сентября 2001 года, но и о том, что происходило до и произошло после:
как одно событие изменило глобальную повестку на десятилетия? почему тема 9/11 до сих пор актуальна в политике, культуре и массовом сознании? была ли альтернатива — и какой она могла быть?
вход свободный по регистрации.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Барт в Румынии
В чудесных лекциях Зенкина о Барте (лежат на «Арзамасе») я услышал, что автор концепции смерти автора какое-то время жил и работал в Бухаресте при Георгиу-Деже. И вроде бы (я тут могу ошибаться, потому что буквально левым глазом читал наискосок выдачу гугла) впрягался за студентов, которых преследовали за антикоммунистическую пропаганду.
Совершенно бесполезный, но невероятно цепляющий меня факт биографии одного из виднейших философов.
В чудесных лекциях Зенкина о Барте (лежат на «Арзамасе») я услышал, что автор концепции смерти автора какое-то время жил и работал в Бухаресте при Георгиу-Деже. И вроде бы (я тут могу ошибаться, потому что буквально левым глазом читал наискосок выдачу гугла) впрягался за студентов, которых преследовали за антикоммунистическую пропаганду.
Совершенно бесполезный, но невероятно цепляющий меня факт биографии одного из виднейших философов.
Forwarded from Книжный магазин «Гнозис»
11 СЕНТЯБРЯ! unskippable:
❤ ️9/11 ИТД
25 лет со дня трагедии 9/11. вспомним все?
⏺ Павел Никулин — от шока первых недель до фильмов, сериалов, мемов и конспирологических теорий.
⏺ Павел Дубравский — что Америка думает о 9/11 сегодня и почему об этом снова вспоминают на выборах?
…а заодно посмотрим, что на это ответил South Park, как 9/11 обыгрывали другие мультфильмы и почему современные теории заговора выглядят уже совсем иначе …
⏺ Виталий Волков — что было до? предупреждения, предсказания и вопросы, которые появились ещё до 11 сентября.
⏺ Олег Никифоров — о книге и прорехах в неолиберальном мире.
и, наконец, как вернуть Мир — миру и каждому отдельному человеку?
про спикеров:
🟡 Олег Никифоров (модератор) — к. ф. н., главный редактор издательства Логос/Гнозис, издатель, писатель, переводчик;
️🟡 Павел Никулин — журналист, издатель moloko plus / directio libera;
️🟡 Павел Дубравский — политолог, руководитель «Дубравский Консалтинг», преподаватель, голос утренних эфиров радиостанции «Серебряный Дождь»;
🟡 Виталий Волков — эксперт по Центральной Азии, писатель.
ну кто не любит заговоры, комиксы, мультики и… философию?
не пропустите! регистрируйтесь прямо сейчас — здесь.
начинаем завтра:
11 сентября / 19:00
Библиотека на Газетном / Газетный пер. 3-5 стр.1, 5 этаж
+ презентация книги Ноама Хомского «9-11. Была ли альтернатива?»25 лет со дня трагедии 9/11. вспомним все?
🟡 как Америка училась рассказывать об 11 сентября, постепенно превращая катастрофу в культурный сюжет?🟡 почему вместе с этим вокруг нее возникла целая вселенная конспирологических теорий?
🟡
как изменилось
отношение американцев к трагедии?
🟡
что произошло с мусульманами
, которых после 2001 года сделали одной из
главных мишеней общественного страха?
🟡
почему спустя четверть века эта тема
все еще возвращается в американскую политику?
…
🟡
что знали американские спецслужбы?
🟡
какие предупреждения
звучали заранее
и почему некоторые события задним числом начинают
выглядеть как предсказания?
🟡
что обнажила катастрофа
в политике, сообществах и жизни отдельных людей?
🟡
удалось ли залатать эти дыры и
вернуть прежний порядок или вторгшееся Реальное до сих пор продолжает его разрывать?
и, наконец, как вернуть Мир — миру и каждому отдельному человеку?
про спикеров:
️
️

ну кто не любит заговоры, комиксы, мультики и… философию?
не пропустите! регистрируйтесь прямо сейчас — здесь.
начинаем завтра:
11 сентября / 19:00
Библиотека на Газетном / Газетный пер. 3-5 стр.1, 5 этаж
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Millions of Dead Tourists
В Греции я жил в 2016 году. Ходил на протесты, играл в пятую цивилизацию, учился подтягиваться, варил щи и часами гулял по афинским улочкам, пока моя подруга получала в одном из универом магистерскую степень по политологии. Жили мы очень бедно, но этот период жизни по какой-то причине казался очень насыщенным: постоянные гости у Ясона, музыканта из Millions of Dead Tourists, у которого мы жили, разговоры о восточноевропейских диктатурах, странные поездки с неопределенными целями по городу – кто-то обещал отдать стол, кто-то очень хотел пересечься, но заблудился, где-то шел концерт, надо было долго идти, а потом еще гнать на автобусе. Стол в итоге пришлось волочь через все Афины, с концерта тащиться пешком, друга искать где-то между площадью Экзарзхия и районом Колонаки.
Так вот, Ясон был то ли основателем, то ли постоянным участником Millions of Dead Tourists. Звучат они как-то так.
Послушайте, это ультимативный маст, редкость, нишевость и прочий андеграунд.
В Греции я жил в 2016 году. Ходил на протесты, играл в пятую цивилизацию, учился подтягиваться, варил щи и часами гулял по афинским улочкам, пока моя подруга получала в одном из универом магистерскую степень по политологии. Жили мы очень бедно, но этот период жизни по какой-то причине казался очень насыщенным: постоянные гости у Ясона, музыканта из Millions of Dead Tourists, у которого мы жили, разговоры о восточноевропейских диктатурах, странные поездки с неопределенными целями по городу – кто-то обещал отдать стол, кто-то очень хотел пересечься, но заблудился, где-то шел концерт, надо было долго идти, а потом еще гнать на автобусе. Стол в итоге пришлось волочь через все Афины, с концерта тащиться пешком, друга искать где-то между площадью Экзарзхия и районом Колонаки.
Так вот, Ясон был то ли основателем, то ли постоянным участником Millions of Dead Tourists. Звучат они как-то так.
Послушайте, это ультимативный маст, редкость, нишевость и прочий андеграунд.
Постскриптум к 11 сентября
Хантер Томпсон искренне верил, что Дик Чейни и его единомышленники используют патриотизм как ширму для разрушения американских свобод и ведения бесконечных войн ради наживы корпораций. Это вызывало у писателя глубочайшее уныние, которое, по мнению многих биографов, усугубило его депрессию в последние годы жизни.
Хантер Томпсон искренне верил, что Дик Чейни и его единомышленники используют патриотизм как ширму для разрушения американских свобод и ведения бесконечных войн ради наживы корпораций. Это вызывало у писателя глубочайшее уныние, которое, по мнению многих биографов, усугубило его депрессию в последние годы жизни.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
О мертвых мухах, наверное, разговаривают.