Forwarded from moloko daily
Эта публикация — своеобразный постскриптум к серии постов о документалисте Адаме Кертисе. Субтитры к его «Веку эгоизма» сделаны с вашей помощью.
I've Seen Footage: краткий и неполный путеводитель по фильмографии Адама Кертиса
материал создан на основе интервью арт-критику Дину Киссику
перевод: Женя Юденич
«Быть может, мы откажемся от самой идеи реального»: правила жизни Адама Кертиса
Я зол на деятелей искусства. Мне всегда казалось, что их работа — забежать вперед и найти язык, эмоцию, настроение, способ внезапно сфокусировать наше внимание на том, что происходит с нами сейчас. Но никто этого не делает.
Скоро люди задумаются: а не является ли нынешняя идея об автономной личности одной из самых ограниченных концепций свободы?
Я журналист, а хорошая журналистика — это не только факты, но и передача настроений. Я пытаюсь выразить то, что люди чувствуют сегодня.
Еще в начале карьеры я заметил, что во время разговора люди то и дело перескакивают с темы на тему. Например, когда мы с друзьями собирались в баре, они быстро переключались с политики на культуру, затем на современные психологические теории о том, почему люди чувствуют одним образом, а не другим, а после опять на поп-культуру. При этом «скачкообразность» наших барных разговоров никого не напрягала. Тогда я просто решил заложить в основу своих фильмов такой тип реализма — нелинейное, «прыгающее» описание и обсуждение мира. И на протяжении всей карьеры я только и делал, что воплощал этот реализм.
Я по своей натуре люблю хаос: я не боюсь бросить в одну кучу всевозможные материалы и сшить их разными швами.
Мне удавалось запечатлеть людей, которые будто забывались, не осознавали, что находятся перед камерой, и тогда можно было увидеть, какими они были на самом деле. Теперь эта непринужденность исчезла, не знаю почему. Ее просто больше нет. Все начали играть, и меня это завораживает.
Утопическая идея о «я» заключалась в том, чтобы стать сильным, уверенным в себе, способным строить жизнь на собственных условиях. Идеи о принадлежности к классу или религии должны были остаться в прошлом.
Возможно, фрагментированная реальность и разваливается на части, но я не считаю, что участвую в ускорении ее коллапса.
Мы оглядываемся на викторианцев и говорим, что их конформизм заключался в посещении церкви и лицемерной нравственности. А через сто лет другие посмотрят на нас и скажут, что наш конформизм состоял в самовыражении: все верили, что самовыражение — важнейшая часть жизни.
Сама концепция творчества и самовыражения, которая лежит в основе нашего представления о себе как о «свободных личностях», может исчезнуть.
Возможно, сейчас мы переживаем примерно то же, что переживали люди в XIX веке, когда появление фотографии полностью разрушило веру в то, что живопись описывает реальность.
Существуют альтернативные взгляды на суть свободы, которые уже позабыты, — например, идея отдать себя чему-то за пределами нас самих. Допустим, Богу, «служение которому есть совершенная свобода». Если обратиться к религиозным представлениям о свободе, то легко заметить, что они прямо противоположны господствующим сейчас.
Идея [создателя имиджборда 2channеl Хироюки Нисимуры] заключалась в том, что, будучи анонимным, можно постоянно меняться. Позже, конечно, Марк Цукерберг и другие все испортили.
Быть может, мы откажемся от самой идеи реального.
Очень трудно предсказать, что именно грядет.
_________
Фильм «Век эгоизма»:
Автор сценария — Адам Кёртис
Режиссёр — Адам Кёртис
В ролях — Зигмунд Фрейд, Вильгельм Райх, Эдвард Бернейс, Герберт Маркузе, Рональд Рейган, Маргарет Тэтчер, Билл Клинтон и другие
Субтитры:
Перевод и подготовка — Диана С.
Редактура — Катя Александрова и Паша Никулин
Корректура — Катя Александрова
|скачать|И о подсчете КБЖУ
Компании то ли забеспокоились ожирением, то ли иссякающим кэшфлоу, но дело, короче, вот в чем. Nestle, например, пообещала нам высокобелковые йогурты, а заодно хрючево с клетчаткой, коллагеном и прочими микродобавками. И даже продукты, которые — внимание — снижают аппетит сами по себе. Слабо себе это представляю, но да ладно.
Что интересно. Раньше они делали жирную и сладкую еду. И мне кажется, что они немножко ненавидели человечество, повышая уровень холестерина, количество диабетиков и просто жирных. Но такая еда хорошо продавалась — люди кушали и толстели.
Теперь те, кто из них выжил, очевидно, захотели похудеть. И так как теперь продаётся здоровый образ жизни (или создание его видимости), бренды шустро перестроились.
Это, конечно, хорошо и правильно. Но я калач тёртый и воробей стреляный. Жду какого-то подвоха.
Компании то ли забеспокоились ожирением, то ли иссякающим кэшфлоу, но дело, короче, вот в чем. Nestle, например, пообещала нам высокобелковые йогурты, а заодно хрючево с клетчаткой, коллагеном и прочими микродобавками. И даже продукты, которые — внимание — снижают аппетит сами по себе. Слабо себе это представляю, но да ладно.
Что интересно. Раньше они делали жирную и сладкую еду. И мне кажется, что они немножко ненавидели человечество, повышая уровень холестерина, количество диабетиков и просто жирных. Но такая еда хорошо продавалась — люди кушали и толстели.
Теперь те, кто из них выжил, очевидно, захотели похудеть. И так как теперь продаётся здоровый образ жизни (или создание его видимости), бренды шустро перестроились.
Это, конечно, хорошо и правильно. Но я калач тёртый и воробей стреляный. Жду какого-то подвоха.
Пока посты доходят до кондиции в отложке, расскажите мне, пожалуйста, за какой контент вы бы были готовы мне донатить и сколько.
У меня тут демократия, а также маркетинговое исследование. Кроме того, я испытываю довольно осязаемые трудности с поиском парт-тайма по причине его отсутствия.
Фото стоп сразу no go, но может быть вы придумаете что-то еще.
У меня тут демократия, а также маркетинговое исследование. Кроме того, я испытываю довольно осязаемые трудности с поиском парт-тайма по причине его отсутствия.
Фото стоп сразу no go, но может быть вы придумаете что-то еще.
Die deutsch-russische Freundschaft
Еще на первом курсе магистратуры мы с моей одногруппницей Настей Фроловой решили изучить, что за Россию видят немцы, когда смотрят музыкальные клипы. Получилось предсказуемо: пляски с балалайками, снег, хлябь, тоска и непонятные метания под кадры из фильмов Балабанова.
Россия у них — место, разумеется, экзотическое, контрастное, мифическое. Типичный набор: медведи, водка, небо в тучах, кто-то грустно смотрит в окно. Исполнители тоже косят под русских, но если поскрести, то в графе «родина» у них сплошные Беларусь, Украина и прочий Казахстан. Русское для немца — это СССР. Если ты конечно очень смелый, ловкий, умелый, а также веселый и находчивый.
У нас три клипа, три исполнителя и ни одного россиянина. Краенкова — белоруска с сирийскими корнями, Olexesh — из Киева, Capital Bra — из Днепра. На обложке еще один кадр клипа, не вошедшего в анализ — Jecito по мотивам шедевра Жоры Крыжовникова. Кросс-культурная коммуникация, ты великолепна.
Рэперы, которых мы разбирали, переехали в Германию в нежном возрасте, но отчаянно желают выглядеть и звучать «по-русски» для немецкого зрителя. Есть и православие, и коммунизм. Смешать, но не взбалтывать. На Россию не похоже ни капельки, но считывается моментально. Парадокс.
По желанию добавьте меховую шубу, водку, автомат Калашникова, медведей, панельки и «Гелендваген».
Рэперы используют «русскость» как бренд, который легко продавать. Звук работает так же: индустриальные басы, меланхоличные синтезаторы, монотонный речитатив, иногда с автотюном. Вместо «йоу» говорят матом, иногда для усиления русскости повторяют имя российского президента.
(Отдельно еще хочется на полях заметить, что довольно богатый и яркий язык эмигрантского рэпера вполне себе тема для исследования и ее, собственно, исследуют. Тут всех отсылаю к нежно мной любимому Алексею Тихонову).
Короче, примерно так выглядит досуг эмигранта из СНГ: притвориться русским, надеть на шею распятие, на голову ушанку с советской кокардой и почитать рэп про панельки, морозы и медведей. Можно под балалайку.
Неожиданно где-то будет упомянут Сталинград вместе с песней «Катюша» или РСЗО «Катюша». Тут кому как больше нравится.
Это рэпчик, а также Россия, йоу, шайзе, нахуй, блять.
Еще на первом курсе магистратуры мы с моей одногруппницей Настей Фроловой решили изучить, что за Россию видят немцы, когда смотрят музыкальные клипы. Получилось предсказуемо: пляски с балалайками, снег, хлябь, тоска и непонятные метания под кадры из фильмов Балабанова.
Россия у них — место, разумеется, экзотическое, контрастное, мифическое. Типичный набор: медведи, водка, небо в тучах, кто-то грустно смотрит в окно. Исполнители тоже косят под русских, но если поскрести, то в графе «родина» у них сплошные Беларусь, Украина и прочий Казахстан. Русское для немца — это СССР. Если ты конечно очень смелый, ловкий, умелый, а также веселый и находчивый.
У нас три клипа, три исполнителя и ни одного россиянина. Краенкова — белоруска с сирийскими корнями, Olexesh — из Киева, Capital Bra — из Днепра. На обложке еще один кадр клипа, не вошедшего в анализ — Jecito по мотивам шедевра Жоры Крыжовникова. Кросс-культурная коммуникация, ты великолепна.
Рэперы, которых мы разбирали, переехали в Германию в нежном возрасте, но отчаянно желают выглядеть и звучать «по-русски» для немецкого зрителя. Есть и православие, и коммунизм. Смешать, но не взбалтывать. На Россию не похоже ни капельки, но считывается моментально. Парадокс.
По желанию добавьте меховую шубу, водку, автомат Калашникова, медведей, панельки и «Гелендваген».
Рэперы используют «русскость» как бренд, который легко продавать. Звук работает так же: индустриальные басы, меланхоличные синтезаторы, монотонный речитатив, иногда с автотюном. Вместо «йоу» говорят матом, иногда для усиления русскости повторяют имя российского президента.
(Отдельно еще хочется на полях заметить, что довольно богатый и яркий язык эмигрантского рэпера вполне себе тема для исследования и ее, собственно, исследуют. Тут всех отсылаю к нежно мной любимому Алексею Тихонову).
Короче, примерно так выглядит досуг эмигранта из СНГ: притвориться русским, надеть на шею распятие, на голову ушанку с советской кокардой и почитать рэп про панельки, морозы и медведей. Можно под балалайку.
Неожиданно где-то будет упомянут Сталинград вместе с песней «Катюша» или РСЗО «Катюша». Тут кому как больше нравится.
Это рэпчик, а также Россия, йоу, шайзе, нахуй, блять.
Эрих Фромм
Эрих Фромм родился в ортодоксальной еврейской семье (я уже говорил, кажется, что мы видим тут некоторый паттерн, который будет потом взять на вооружение антисемитами) во Франкфурте. Изучал социологию и психологию, а в конце 1920-х — начале 1930-х годов вошёл в состав Франкфуртской школы, работая в Институте социальных исследований вместе с Хоркхаймером, Адорно и Маркузе.
Членство его в школе было недолгим: из-за расхождений во взглядах на фрейдизм и социальную теорию Фромм порвал с институтом в 1939 году.
После прихода Гитлера к власти Фромм эмигрировал в США, где продолжил практику и преподавание, а позже переехал в Мексику. Там он написал «Здоровое общество» с критикой капитализма, вступил в Социалистическую партию США и участвовал в политической жизни.
В конце жизни, после нескольких инфарктов, он переехал в Швейцарию, где завершил работу «Иметь или быть».
Скончался в 1980 году.
Сюжетам из «Иметь или быть» и «Искусство любить» будет посвящен следующий по логике пост о франкфуртцах.
Эрих Фромм родился в ортодоксальной еврейской семье (я уже говорил, кажется, что мы видим тут некоторый паттерн, который будет потом взять на вооружение антисемитами) во Франкфурте. Изучал социологию и психологию, а в конце 1920-х — начале 1930-х годов вошёл в состав Франкфуртской школы, работая в Институте социальных исследований вместе с Хоркхаймером, Адорно и Маркузе.
Членство его в школе было недолгим: из-за расхождений во взглядах на фрейдизм и социальную теорию Фромм порвал с институтом в 1939 году.
После прихода Гитлера к власти Фромм эмигрировал в США, где продолжил практику и преподавание, а позже переехал в Мексику. Там он написал «Здоровое общество» с критикой капитализма, вступил в Социалистическую партию США и участвовал в политической жизни.
В конце жизни, после нескольких инфарктов, он переехал в Швейцарию, где завершил работу «Иметь или быть».
Скончался в 1980 году.
Сюжетам из «Иметь или быть» и «Искусство любить» будет посвящен следующий по логике пост о франкфуртцах.
«Бегство от свободы»
В «Бегстве от свободы» Фромм рассуждает, как легко догадаться из названия, об идее свободы. Он говорит, что обретённая в Новое время свобода от внешних авторитетов обернулась для человека тяжёлым бременем одиночества и тревоги. Не в силах совладать с этой свободой, люди прибегают к разным стратегиям её избегания: либо подчиняются вождям и системам, формируя садомазохистский «авторитарный характер» (что и позволило Гитлеру прийти к власти — этот сюжет, как вы понимаете, волнует большинство мыслителей, и тренд будет только усиливаться после поражения нацизма), либо добровольно сливаются с толпой, то есть индивид перестаёт быть собой и становится точной копией всех остальных, слепо следуя навязанным культурным шаблонам. Окиньте взглядом офисных сотрудников — и вы увидите, что они зачастую очень похожи друг на друга, если не в поведении, то в ограниченной вариативности этого поведения. Не забудем тут и ритуализированный протест (как политический, так и социальный), и регламентированный отдых, о котором уже писали Адорно и Хоркхаймер. Так что здесь взгляд Фромма мне и близок, и понятен, но самое главное — он масштабируем: применим и к нации, и к небольшой группе людей. Истинная свобода же, по Фромму, в чём-то зарифмована с пониманием экзистенциалистов — это не бегство от ответственности, а спонтанное и творческое самовыражение, которое доступно лишь тем, кто готов принять свою отдельность, тревогу и, добавим мы, ответственность.
«Иметь или быть»
В работе «Иметь или быть» мыслитель предлагает фундаментальную альтернативу двум способам существования. В «режиме обладания» человек воспринимает мир через призму собственности, власти и агрессии, стремясь присвоить предметы и людей. По Фромму, эта установка лежит в основе жадности, зависти и насилия и, собственно, является зерном любого конфликта — можно аккуратно здесь предположить. Противоположный «режим бытия» — это жизнь, основанная на любви, радости от общения и продуктивной творческой деятельности, где человек не владеет миром, а вступает с ним в живую, активную связь, раскрывая свои сущностные силы. Классический пример — цветок: его можно сорвать и владеть им единолично, либо созерцать его. Современное общество потребителей толкает нас к первой модели, но нужно сопротивляться. Выбирать не обладание, а проживание. И этот опыт как будто бы и является выходом из кучи проблем, включая возможное уничтожение планеты.
«Искусство любить»
Наконец, в «Искусстве любить» Фромм препарирует понятие любви. Он предлагает смотреть на неё не как на загадочное чувство или дар судьбы, а как на сложное искусство и навык, требующий дисциплины, концентрации и глубокого знания. Фромм оппонирует идее о том, что нужно найти правильный объект для любви, и говорит, что чаще проблема в том, что сам человек не умеет любить. Проблема — в отсутствии этого навыка, в неспособности выйти за пределы собственного эго. Истинная, зрелая любовь — это активная забота, ответственность, уважение и знание другого человека. Важная идея: любовь к ближнему невозможна без здоровой любви к себе, которая не имеет ничего общего с эгоцентризмом. Это как будто бы и вообще common sense.
В «Бегстве от свободы» Фромм рассуждает, как легко догадаться из названия, об идее свободы. Он говорит, что обретённая в Новое время свобода от внешних авторитетов обернулась для человека тяжёлым бременем одиночества и тревоги. Не в силах совладать с этой свободой, люди прибегают к разным стратегиям её избегания: либо подчиняются вождям и системам, формируя садомазохистский «авторитарный характер» (что и позволило Гитлеру прийти к власти — этот сюжет, как вы понимаете, волнует большинство мыслителей, и тренд будет только усиливаться после поражения нацизма), либо добровольно сливаются с толпой, то есть индивид перестаёт быть собой и становится точной копией всех остальных, слепо следуя навязанным культурным шаблонам. Окиньте взглядом офисных сотрудников — и вы увидите, что они зачастую очень похожи друг на друга, если не в поведении, то в ограниченной вариативности этого поведения. Не забудем тут и ритуализированный протест (как политический, так и социальный), и регламентированный отдых, о котором уже писали Адорно и Хоркхаймер. Так что здесь взгляд Фромма мне и близок, и понятен, но самое главное — он масштабируем: применим и к нации, и к небольшой группе людей. Истинная свобода же, по Фромму, в чём-то зарифмована с пониманием экзистенциалистов — это не бегство от ответственности, а спонтанное и творческое самовыражение, которое доступно лишь тем, кто готов принять свою отдельность, тревогу и, добавим мы, ответственность.
«Иметь или быть»
В работе «Иметь или быть» мыслитель предлагает фундаментальную альтернативу двум способам существования. В «режиме обладания» человек воспринимает мир через призму собственности, власти и агрессии, стремясь присвоить предметы и людей. По Фромму, эта установка лежит в основе жадности, зависти и насилия и, собственно, является зерном любого конфликта — можно аккуратно здесь предположить. Противоположный «режим бытия» — это жизнь, основанная на любви, радости от общения и продуктивной творческой деятельности, где человек не владеет миром, а вступает с ним в живую, активную связь, раскрывая свои сущностные силы. Классический пример — цветок: его можно сорвать и владеть им единолично, либо созерцать его. Современное общество потребителей толкает нас к первой модели, но нужно сопротивляться. Выбирать не обладание, а проживание. И этот опыт как будто бы и является выходом из кучи проблем, включая возможное уничтожение планеты.
«Искусство любить»
Наконец, в «Искусстве любить» Фромм препарирует понятие любви. Он предлагает смотреть на неё не как на загадочное чувство или дар судьбы, а как на сложное искусство и навык, требующий дисциплины, концентрации и глубокого знания. Фромм оппонирует идее о том, что нужно найти правильный объект для любви, и говорит, что чаще проблема в том, что сам человек не умеет любить. Проблема — в отсутствии этого навыка, в неспособности выйти за пределы собственного эго. Истинная, зрелая любовь — это активная забота, ответственность, уважение и знание другого человека. Важная идея: любовь к ближнему невозможна без здоровой любви к себе, которая не имеет ничего общего с эгоцентризмом. Это как будто бы и вообще common sense.
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Я напомню, что каменты открыты. И кроме каментов я особенно буду рад вашим мыслям, замечаниям и пожеланиям к постам, посвященных всяким темам по истории и теории культуры (назовем это так) , потому что бываю часто растяпой и могу что-то пропустить, перепутать или забыть.
Против обыденности: принцип реального
Ну понятно, что от некоторой иронии и сарказма мне сложно удержаться, комментируя пост Шуры. Но.
Несмотря на снисходительный и ехидный тон, я скорее могу с пониманием отнестись к подобной эмоции двадцати-с-чем-то-летних — сам разделял её целиком и полностью лет так 20 назад, да и сейчас нет-нет да размышляю о чём-то таком. В свои 19 я тоже преисполнялся ощущением собственной инаковости: писал стихи, любил как никто никогда никого не любил, искал никому не известные группы и штудировал всяких Керуаков с Кенами Кизи.
Работал курьером и большую часть времени проводил в разъездах — слушая необычную музыку и читая необычные книги. Разумеется, мой музыкальный вкус казался мне самым утончённым и правильным, а группы — самыми талантливыми, пока я не вслушался в Cocteau Twins, Coil, NIN и прочих Massive Attack.
Я, конечно, считал себя лучше и сложнее большинства людей, которых встречал в течение дня, и боялся больше всего на свете превратиться в серый мешок скорби, который московское метро развозит по спальным районам после рабочего дня на непонятной работе. Собственно, журналистику я поэтому и выбрал в свое время.
Но до этого судьбоносного выбора мне довольно скоро стало понятно, что мое непримиримое отношение к так называемым массам создаёт одни проблемы.
Во-первых, в какой-то момент становилось довольно сложно коммуницировать с людьми, включая семью; во-вторых, становилось очевидно, что быть интересным человеком — это, увы, не профессия. А мне как будто хотелось какой-то профессией овладеть. Ну так, для разнообразия. Так как будто интересней отказы на «ХиХи.ру» получать.
Трушный нетакусик, короче, не получит офера.
А значит, лишний раз не поест.
Наконец, в-третьих неиллюзорно возрастал шанс получить пизды. Но этого, я, конечно, никому не пожелаю.
Ну понятно, что от некоторой иронии и сарказма мне сложно удержаться, комментируя пост Шуры. Но.
Несмотря на снисходительный и ехидный тон, я скорее могу с пониманием отнестись к подобной эмоции двадцати-с-чем-то-летних — сам разделял её целиком и полностью лет так 20 назад, да и сейчас нет-нет да размышляю о чём-то таком. В свои 19 я тоже преисполнялся ощущением собственной инаковости: писал стихи, любил как никто никогда никого не любил, искал никому не известные группы и штудировал всяких Керуаков с Кенами Кизи.
Работал курьером и большую часть времени проводил в разъездах — слушая необычную музыку и читая необычные книги. Разумеется, мой музыкальный вкус казался мне самым утончённым и правильным, а группы — самыми талантливыми, пока я не вслушался в Cocteau Twins, Coil, NIN и прочих Massive Attack.
Я, конечно, считал себя лучше и сложнее большинства людей, которых встречал в течение дня, и боялся больше всего на свете превратиться в серый мешок скорби, который московское метро развозит по спальным районам после рабочего дня на непонятной работе. Собственно, журналистику я поэтому и выбрал в свое время.
Но до этого судьбоносного выбора мне довольно скоро стало понятно, что мое непримиримое отношение к так называемым массам создаёт одни проблемы.
Во-первых, в какой-то момент становилось довольно сложно коммуницировать с людьми, включая семью; во-вторых, становилось очевидно, что быть интересным человеком — это, увы, не профессия. А мне как будто хотелось какой-то профессией овладеть. Ну так, для разнообразия. Так как будто интересней отказы на «ХиХи.ру» получать.
Трушный нетакусик, короче, не получит офера.
А значит, лишний раз не поест.
Наконец, в-третьих неиллюзорно возрастал шанс получить пизды. Но этого, я, конечно, никому не пожелаю.
Резюмируем Фромма (1/2)
Итак, в книге «Бегство от свободы» Фромм показывает, что свобода от внешних авторитетов стала для человека бременем, и чтобы избежать её, люди либо подчиняются вождям (авторитарный характер), либо сливаются с толпой, становясь безликими копиями. Истинная свобода — не бегство, а творческое самовыражение и готовность принять ответственность за это самовыражение.
Мне рассуждение в этом ключе очень близко, и особенно хорошо эта схема, как мне видится, применима, вы не поверите, к анархистам. Дело в том, что (само)организованная анархическая группа склонна производить и авторитетных лидеров, и подавлять индивидуальность в коллективе, и вообще быть просто иначе окрашенной и, возможно, менее малочисленной, но такой же толпой. Да, её участники отличаются от массы, но в своём отличии они одинаковы и тождественны друг с другом. Апофеоз этого, думается мне, — колонны «Чёрного блока» на протестах, где все в тотал-блэке и масках.
Но тут же я сам с собой и поспорю, потому что желание (или тактика) сливания с толпой может быть не проявлением бегства от свободы, а своего рода камуфляжем.
Немецкий писатель Эрнст Юнгер, рассуждая о несвободе анархиста (вспомним его знаменитое «свободный человек анархичен, а анархист нет»), как раз говорил, что восстание против общества, государства или власти можно рассматривать не как акт подлинной свободы, а как проявление зависимости от того, против чего человек борется. В отличие от анархиста, который спорит с государством и сам попадает под власть его законов, анарх (фигура, вводимая Юнгером) независим, и ему присуща подлинная, надо полагать, свобода. Свобода внутренняя. Анарх живёт в мире, сохраняя автономию духа, а власть попросту не способна его уловить.
Мне, насмотревшемуся на большое количество протестов как в России, так и в мире, кажется, что зачастую организованные протестные шествия — не что иное, как фроммовское бегство от свободы, а не проявление свободы подлинной. Подобным протестам зачастую необходим противник в лице государства, например полиции. Без столкновения или хотя бы необходимого напряжения он теряет смысл. Да и нужен он чаще не для достижения тех или иных целей (много ли мы видели историй успеха?), а для самоактуализации участников.
Возвращаясь к моей любимой шарманке про анархистов: так себе вы анархисты, если нуждаетесь во власти для того, чтобы от неё отстроиться, в наборе регламентированных практик и ритуалов и в неписанной, но довольно хорошо считываемой на дистанции иерархии.
Ну и совсем на полях отмечу, что мы знаем и истории сект, цель которых декларировалась как раз как помощь в обретении свободы (духовной, внутренней, личной и т.д.) и истории тоталитарных диктатур, учрежденных также под лозунгами этой самой свободы.
Так что вектор моих рассуждений как будто ясен.
Итак, в книге «Бегство от свободы» Фромм показывает, что свобода от внешних авторитетов стала для человека бременем, и чтобы избежать её, люди либо подчиняются вождям (авторитарный характер), либо сливаются с толпой, становясь безликими копиями. Истинная свобода — не бегство, а творческое самовыражение и готовность принять ответственность за это самовыражение.
Мне рассуждение в этом ключе очень близко, и особенно хорошо эта схема, как мне видится, применима, вы не поверите, к анархистам. Дело в том, что (само)организованная анархическая группа склонна производить и авторитетных лидеров, и подавлять индивидуальность в коллективе, и вообще быть просто иначе окрашенной и, возможно, менее малочисленной, но такой же толпой. Да, её участники отличаются от массы, но в своём отличии они одинаковы и тождественны друг с другом. Апофеоз этого, думается мне, — колонны «Чёрного блока» на протестах, где все в тотал-блэке и масках.
Но тут же я сам с собой и поспорю, потому что желание (или тактика) сливания с толпой может быть не проявлением бегства от свободы, а своего рода камуфляжем.
Немецкий писатель Эрнст Юнгер, рассуждая о несвободе анархиста (вспомним его знаменитое «свободный человек анархичен, а анархист нет»), как раз говорил, что восстание против общества, государства или власти можно рассматривать не как акт подлинной свободы, а как проявление зависимости от того, против чего человек борется. В отличие от анархиста, который спорит с государством и сам попадает под власть его законов, анарх (фигура, вводимая Юнгером) независим, и ему присуща подлинная, надо полагать, свобода. Свобода внутренняя. Анарх живёт в мире, сохраняя автономию духа, а власть попросту не способна его уловить.
Мне, насмотревшемуся на большое количество протестов как в России, так и в мире, кажется, что зачастую организованные протестные шествия — не что иное, как фроммовское бегство от свободы, а не проявление свободы подлинной. Подобным протестам зачастую необходим противник в лице государства, например полиции. Без столкновения или хотя бы необходимого напряжения он теряет смысл. Да и нужен он чаще не для достижения тех или иных целей (много ли мы видели историй успеха?), а для самоактуализации участников.
Возвращаясь к моей любимой шарманке про анархистов: так себе вы анархисты, если нуждаетесь во власти для того, чтобы от неё отстроиться, в наборе регламентированных практик и ритуалов и в неписанной, но довольно хорошо считываемой на дистанции иерархии.
Ну и совсем на полях отмечу, что мы знаем и истории сект, цель которых декларировалась как раз как помощь в обретении свободы (духовной, внутренней, личной и т.д.) и истории тоталитарных диктатур, учрежденных также под лозунгами этой самой свободы.
Так что вектор моих рассуждений как будто ясен.
Резюмируем Фромма (2/2)
Идеи «Иметь или быть», хоть и отдают на мой вкус чем-то ориенталистски-экзотически-возвышенным, кажутся мне, уже простите, базированной базой. То, что присвоение вещей и людей ведёт к жадности и конфликтам, кажется мне самоочевидным настолько же, насколько созерцание и, ну пусть будет, «нахождение в моменте» — неким желаемым состоянием. Общество потребления толкает к первому, за что мы (я) его, конечно, осуждаем.
А вот с тем, что любовь — искусство, требующее дисциплины и знаний, я тоже соглашусь, но наполовину. Противопоставление любви «мистическому дару» мне кажется ложным. Я человек темпераментный. Мне нужен эрос, аффект, страсть, избыток и в то же время нехватка. Я согласен, что зрелая любовь — это забота, уважение и ответственность и что она невозможна без здоровой любви к себе. Но всё-таки я бы оставил в отношениях между субъектами место чему-то сложно формулируемому, иррациональному, спонтанному. Чему-то, в чём можно было бы «быть», если возвращаться к предыдущей книге.
Идеи «Иметь или быть», хоть и отдают на мой вкус чем-то ориенталистски-экзотически-возвышенным, кажутся мне, уже простите, базированной базой. То, что присвоение вещей и людей ведёт к жадности и конфликтам, кажется мне самоочевидным настолько же, насколько созерцание и, ну пусть будет, «нахождение в моменте» — неким желаемым состоянием. Общество потребления толкает к первому, за что мы (я) его, конечно, осуждаем.
А вот с тем, что любовь — искусство, требующее дисциплины и знаний, я тоже соглашусь, но наполовину. Противопоставление любви «мистическому дару» мне кажется ложным. Я человек темпераментный. Мне нужен эрос, аффект, страсть, избыток и в то же время нехватка. Я согласен, что зрелая любовь — это забота, уважение и ответственность и что она невозможна без здоровой любви к себе. Но всё-таки я бы оставил в отношениях между субъектами место чему-то сложно формулируемому, иррациональному, спонтанному. Чему-то, в чём можно было бы «быть», если возвращаться к предыдущей книге.
Герберт Маркузе
Герберт Маркузе родился в 1898 году в Берлине в семье еврейского (и снова мы понимаем, что судьба будет у него непростая) коммерсанта, воевал в Первую мировую. Принимал участие в Ноябрьской революции в Германии. Учился у Гуссерля и Хайдеггера, но быстро разочаровался в последнем, что в общем-то понятно.
Маркузе не стал ждать, пока его уволят по расовым законам, и эмигрировал в Америку, где работал на спецслужбы. После войны, где-то в районе 1948 года, Маркузе дистанцировался от своих соратников по Франкфуртской школе.
В Штатах Маркузе пишет книги «Эрос и цивилизация» и «Одномерный человек».
Труды сделали его главным философом новых левых, хотя сам он всегда держался особняком от студентов, которые, как мы помним, свели в могилу Адорно, ну или не свели, тут каждый сам решает. В 1960-е его имя оказалось на знамёнах студенческих бунтов по всему миру вместе с Марксом и Мао. Такой вот МММ.
При этом иронично, что последователи Маркузе почти не читали его книги и знали о нём лишь по пересказам, ну кого-то типа Руди Дучке.
О популярности Маркузе ещё косвенно говорит такой занятный факт — его фамилия, наряду с именами Баадера и Майнхоф, произносится угашенной студенткой в одной из сцен «Мюнхена» Спилберга. Действие, разумеется, происходит во Франкфурте.
Умер в 1979 году в возрасте восьмидесяти одного года.
Маркузе был плодовит и оставил после себя много чего интересного, но меня интересуют в первую очередь следующие три понятия — концепция одномерного человека, деэротизация и великий отказ.
О чём и поговорим прям вот скоро.
Герберт Маркузе родился в 1898 году в Берлине в семье еврейского (и снова мы понимаем, что судьба будет у него непростая) коммерсанта, воевал в Первую мировую. Принимал участие в Ноябрьской революции в Германии. Учился у Гуссерля и Хайдеггера, но быстро разочаровался в последнем, что в общем-то понятно.
Маркузе не стал ждать, пока его уволят по расовым законам, и эмигрировал в Америку, где работал на спецслужбы. После войны, где-то в районе 1948 года, Маркузе дистанцировался от своих соратников по Франкфуртской школе.
В Штатах Маркузе пишет книги «Эрос и цивилизация» и «Одномерный человек».
Труды сделали его главным философом новых левых, хотя сам он всегда держался особняком от студентов, которые, как мы помним, свели в могилу Адорно, ну или не свели, тут каждый сам решает. В 1960-е его имя оказалось на знамёнах студенческих бунтов по всему миру вместе с Марксом и Мао. Такой вот МММ.
При этом иронично, что последователи Маркузе почти не читали его книги и знали о нём лишь по пересказам, ну кого-то типа Руди Дучке.
О популярности Маркузе ещё косвенно говорит такой занятный факт — его фамилия, наряду с именами Баадера и Майнхоф, произносится угашенной студенткой в одной из сцен «Мюнхена» Спилберга. Действие, разумеется, происходит во Франкфурте.
Умер в 1979 году в возрасте восьмидесяти одного года.
Маркузе был плодовит и оставил после себя много чего интересного, но меня интересуют в первую очередь следующие три понятия — концепция одномерного человека, деэротизация и великий отказ.
О чём и поговорим прям вот скоро.