Брестский «Сплит», или Скитания юного рэпера по миру радикальных идеологий

Часть седьмая. Донбасс. Солдат. Мертвец

В июне 2021-го Ляшука освободили досрочно. День в СИЗО засчитывался за два, так что отсидел он меньше половины срока. После освобождения Ляшук начал вести блог и вернулся к творчеству под новым псевдонимом — Deni Vendetti. На его страницах появлялись кадры из зала, глубокомысленные посты о войне и исламе.

Продолжение поста доступно для подписчиков на Boosty.

А как же любовь?

Парень залез в настройки ChatGPT своей девушки и велел нейросетке, чтобы та в любом споре между мужчиной и женщиной всегда вставала на его сторону и подсовывала ей советы, от которых нормальный человек схватился бы за голову. Для убедительности он попросил бота иногда ругаться матом: мол, так барышне понятнее — ведь она же «из деревни».

Что именно спрашивала жертва таких манипуляций у нейросети, неизвестно. В общих чертах писали, что GPT выступала консультантом в отношениях. Так делают сейчас.

То есть пользовательница обсуждала с чат-ботом ссоры с парнем и пыталась, например, выяснить, не обесценивает ли он её слова.

Представил:

«— Да ты без нейронки даже в том, что ты чувствуешь, разобраться не можешь!
— Чат, это обесценивание?»

Типичные восточноевропейские отношения.

Как повела себя нейросеть после перепрограммирования — неясно, но парень стал бывшим. Вмешательство в приватное ему не простили.

Переписки, как известно, только между вами, чат-ботом и Сэмом Альтманом.

Рваные кеды

Это, говорят, так называемый дресс-код в так называемый The Blueprint. О как.

Казалось бы 21 век на дворе, а странные люди придумывают для сотрудников на зарплате странные правила лишь бы для того, чтобы кончить себе как-нибудь по-особому в ротовую полость в процессе их написания.

Развлечения для людей в черном с чистыми волосами, мейкапом и маникюром выглядят сегодня так.

Вроде и рабство отменили, и футболки нормализовали и целого Джобса в водолазке для извинений похоронили, но все еще хочется кого-то отчитать за внешний вид, будто это встреча первых лиц и нам на этой встрече выпало быть клоунами у понятно кого.

Шел в кедах на работу, вошел не в ту дверь, да и еще и о чужое эго споткнулся.

Мой профессиональный путь.

Против обыденности: молодость не знает смерти

Шура довольно метко замечает, что смириться с тем, что крутой сценарий жизни (стать творцом) уже никогда не сбудется, — довольно тяжело для многих осознаваемое будущее. Права.

Переход к осмыслению своих амбиций от «буду» к «уже никогда» тяжёл. И тут тоже хочется заметить, что, с одной стороны, потенция стать великим музыкантом, художником, режиссёром, писателем etc. интересней, чем потенция стать маркетологом или эйчаром (осуждаем!), но чисто статистически второе вероятнее первого.

В 20 быть подающим надежды и перспективным молодым дарованием вполне себе закономерно, в 25 — сложно. В 30 — почти невозможно. В 35 — скорее нелепо. Потенциал либо реализуют, либо проёбывают. Страх второго понятен. Страх первого — тоже. Ведь может не получиться, и Opus Magnum станет фильмом «Комната».

Ну тут тоже замечу, что какой-то интенции «стать творцом» в предъявленных нам смешных картинках не предъявлено. Только отстраивание от воображенной массы. Отстраивание тоже, надо полагать, массовое и коллективное. Рессентимент тоже, к слову, коллективный, как, униформа или, собственно, презираемый шмот с WB.

Стоит, наверное, отметить, что страхи стать кем-то не тем, наверное, никуда не пропадают с возрастом, меняется лишь их наполнение. Я как-то видел своего знакомого, бухающего с бомжами, и подумал, что мог бы оказаться на его месте, если бы не бросил пить. Вот это было реально страшно, пострашнее кредитов, которые, конечно, тоже зло.
Или там убить кого-то. Тоже не самая приятная перспектива. Менее привлекательно только, если убьют.

Ну и едко отмечу, конечно, что вероятность юных барышень из картинок, приведённых Богачёвой, влезть в ипотеку — что в соло, что с мужем — всё же куда ниже, чем вероятность залететь от модного патлатого бледного пацана с девятью классами и двадцатью релизами нойза, который захлебнулся рвотой на протраханном матрасе на какой-нибудь элитарной вписке (все совпадения с реальностью случайны, хотя по моей демографии похожие сценарии случались чаще, чем покупка аэрогриля).

Но тут тоже понятно, почему этот аспект игнорируется — молодость смерти не знает. Мысль о том, что просто можно не дожить до возраста, в котором вы толкаете коляску, а рядом семенит шпиц, не артикулируется.
Это, наверное, хорошо.

Лучше всё-таки столкнуться с пониманием собственной конечности и конечности близких как можно позже. Потеря близких в раннем возрасте так-то похуже перспективы носить шмот с WB.

Наверное.

Вальтер Беньямин

Беньямин родился 15 июля 1892 года в Берлине в состоятельной еврейской семье. Изучал философию и литературу в университетах Берлина, Фрайбурга, Мюнхена и Берна. Академическая карьера, однако, у него не сложилась: диссертация о немецкой барочной драме была признана слишком сложной и нестандартной.

В 1920-е годы Беньямин открыл для себя марксизм, съездил даже в Москву — об этом есть отдельная книжка. После прихода нацистов к власти в 1933 году он уезжает в Париж, а после оккупации Франции пытается бежать в США через Испанию. На границе его не пропускают. Не желая попасть в руки гестапо, Беньямин принимает смертельную дозу морфина.

Беньямин — человек многогранный, и, конечно, по-хорошему постом тут не обойдёшься, но я постараюсь сжато, с поправкой на тот минимум, которым на нашем факультете нужно владеть. Поэтому, увы, ни про Асю Лацис, ни про текст «О понятии истории» я пока не напишу. Хотя оно стоит того, конечно.

P.S. и тут я буду рад вашим мыслям, замечаниям и пожеланиям, потому что бываю часто растяпой и могу что-то пропустить, перепутать или забыть @lxtkhr

«Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости»

Самой известной работой Беньямина я назову эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», написанное в 1936 году. В нём он развивает ключевое понятие ауры.

Что такое аура? Во-первых, это нечто, что уничтожается технической воспроизводимостью. Во-вторых, как понятно из очевидно заимствованного из мистики термина — это уникальное свойство объекта. В «Краткой истории фотографии» Беньямин даёт ёмкое, почти поэтическое определение: «уникальное ощущение дали, как бы близок при этом рассматриваемый предмет ни был». Понимайте как хотите.

Можно сказать, что это подлинность, рукотворность, «настоящесть» предмета и места, связанная с его историей, включённостью в ритуал и традицию. Это также дистанция, сакральная недоступность, которая окружала, скажем, статую в храме или картину в дворцовой галерее. Руками не трогаем, за ленточку не нагибаемся, you know.

Фотография, а особенно кинематограф делают изображение доступным массам, приближая его к зрителю. Буквально: вам теперь не надо никуда ехать, чтобы увидеть те или иные события, места, здания, скульптуры, картины. Копия лишается уникальности и подлинности оригинала. Более того, техническая репродукция может фокусироваться на деталях, невидимых глазу, и переносить произведение в новые, несвойственные ему контексты. Например, вы можете слушать органную музыку дома или хранить аэрофотоснимок города.

В результате, по Беньямину, искусство перестаёт быть предметом созерцания и ритуала, превращаясь в объект массового потребления, в котором на смену культовой ценности приходит ценность экспозиционная.

При этом, в отличие от следующих авторов, о которых я буду дальше говорить, Беньямина нельзя назвать пессимистом. Он видел в этом положении дел демократизирующий и даже эмансипирующий потенциал.

Правда, как он сам успел увидеть на примере Германии, этот потенциал может быть использован не самыми близкими ему по духу людьми.

В том же эссе он вводит понятие «эстетизации политики», которое становится его определением фашизма. Фашизм, пишет Беньямин, не имея возможности (да и желания, добавлю я) изменить существующие имущественные отношения и дать массам реальные права, предлагает им вместо этого самовыражение в рамках эстетизированного спектакля. Массам дают не право голоса, а возможность созерцать культовые символы, зрелищные митинги и шествия. Люди при таком раскладе становятся пассивными зрителями, а не активными участниками политической жизни. Крайняя точка этой эстетизации — война. Как в воду глядел: до Второй мировой оставалось три года.

Левые, очевидно, должны были делать наоборот — политизировать эстетику, превратить искусство в критический инструмент, а не в орудие для создания массовых иллюзий. Если упрощённо, то так называемая «повесточка» в сериалах Netflix — это более-менее оно. Не забудем, конечно, и про всяческие союзы писателей, и прочий соцреализм — это как-то ближе. Вышло, как будто, тоже не очень.

И что интересно: если о фашизме Беньямин писал, имея под рукой, так сказать, живой материал Рейха, то левых (как мы по крайней мере согласились на одном из семинаров ВШЕКа в РГГУ) он скорее выдумал. Настоящие левые, которых он увидел в Москве, хоть и формально подпадали под его определение, эстетизацией политики тоже не брезговали, да и вообще были далеки от идеалов западного марксизма.

Как бы то ни было, автор оставил нам редкий для своего времени оптимизм по поводу техники и массового общества, туманное, а потому удобное для гуманитарной методологии понятие «ауры» и неожиданное определение правых и левых через эстетику. Выучив один раз, чем по Беньямину отличаются фашисты от коммунистов, очень трудно впоследствии не замечать эту закономерность, глядя на те или иные, казалось бы, демократические режимы.

P.S. и тут я буду рад вашим мыслям, замечаниям и пожеланиям, потому что бываю часто растяпой и могу что-то пропустить, перепутать или забыть @lxtkhr

Прости, но ты живешь в Америке.

Против обыденности: в поисках свободы

При этом молодым людям непонятно, почему скучные люди счастливее их, несмотря на то, что у «нишевых» есть свобода, заключает Шура.

Ну, про счастье вопрос, конечно, спорный. Просто с возрастом происходит некое пресыщение эмоциями, и люди обычно менее аффективно реагируют на раздражители. Это не счастье и даже не покой — это называется взрослением. Штука довольно мерзкая на первых порах, у многих в кризис среднего возраста переходит в тот, что со всеми вытекающими: блядками, триатлонами и красными машинами.

Осуждаем.

Так что это не про счастье. Счастье вообще зверь редкий, за деньги не покупается и тем и ценно. Мы его, собственно, и понимаем как отсутствие несчастья.

Ну и про свободу я бы поспорил. Если правильное потребление настолько сильно обусловливает статус так называемого «нефора» в сообществе и является самоцелью, то это не свобода, а совсем наоборот. Довольно утомительно же постоянно подтверждать свою так называемую «нишевость».

Паноптикон.

Думается, по-настоящему свободному человеку как-то всё равно, какую музыку слушать, что носить и что есть.

Корея единая и неделимая

Чуть не упустил новость про то, как Южная Корея предложила Северной мир. Или как там у них принято в рамках восточной дипломатии. У меня на КНДР есть некоторый фикс, особенно после посещения этого благословенного места вокально-инструментальным ансамблем «Любляна», он же Laibach.

Корея (или Корея), конечно, должна показать всему миру триумф азиатского мистицизма и продемонстрировать, что что Север и Юг, Восток и Запад, Коммунизм и Либерализм, Чучхе и K-Pop, наконец, не более чем две стороны одного целого.

Инь и Янь, короче.

Никакого мира, только слияние и поглощение, пусть победит сильнейший, то есть любовь.

А если этот пост наберет 10 лайкосов, то мы весь сентябрь будем постить для патронов молока чудесный репортаж о попытке нашего автора помирить обе две Кореи.

Если не наберет, то мы тоже запостим, я же обожаю демократию.

Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер

Теодор Адорно родился 11 сентября 1903 во Франкфурте-на-Майне. Как и Беньямин, он был из хорошей семьи и тоже с еврейскими корнями. Слыл вундеркиндом, хорошо учился, читал Лукача и Блоха, защитил диссертацию по Гуссерлю. С 1928 года примкнул к возглавляемому Максом Хоркхаймером Институту социальных исследований, на базе которого сформировалась «Франкфуртская школа».
То есть он, как и Хоркхаймер, в отличие от Беньямина, прям члены-члены школы и прям без всяких вопросов.

Первая серьёзная работа Адорно после докторской диссертации была посвящена Серену Кьеркегору. Адорно прочитал Кьеркегора не как христианского экзистенциалиста, а как критика буржуазного общества.

Макс Хоркхаймер родился в состоятельной еврейской семье текстильного фабриканта в Штутгарте в 1895 году. После Первой мировой войны изучал в Мюнхенском университете философию и психологию, затем переехал во Франкфурт-на-Майне, где собственно и замэтчился с Адорно. После прихода к власти нацистов покинул Германию. С 1934 по 1949 год находился в эмиграции в США, где был профессором Колумбийского университета.

Адорно же приход нацистов к власти застал врасплох. В отличие от своих товарищей, тоже придерживавшихся левых взглядов евреев (как будто именно их нацистская пропаганда называла «жидобольшевиками»), он не выехал из страны сразу. В сентябре 1933 года он как «неариец» был лишён права на преподавание. В 1934 году Адорно уехал в Великобританию, в 1938 году — в Соединённые Штаты, куда его пригласил Хоркхаймер. В 1949 году вернулся во Франкфурт-на-Майне.

У обоих, понятное дело, не такая трагическая судьба, как у Беньямина. Оба успели и поработать, и попреподавать, и дожили в общем-то до старости.
Макс Хоркхаймер провёл последние годы жизни в Швейцарии, где после смерти жены в 1969 году вёл уединённый образ жизни. Летом 1973 года во время медицинского обследования в Нюрнберге его состояние ухудшилось, и 7 июля 1973 года философ скончался в возрасте 78 лет. Согласно его завещанию, он был похоронен на еврейском кладбище в Берне рядом с супругой.

У Адорно, уж простите, финал вышел почти анекдотичный, хотя на самом деле грустный. После возвращения из эмиграции он познал на собственной шкуре, что такое за зверь леворадикальные студенты, которые конечно же считали его слишком умеренным.

В 1968–1969 годах Адорно вошёл в резкое противостояние с молодёжью. Студенты, видимо, хотели, чтобы 65-летний профессор скакал с ними по баррикадам и в облаках слезоточивого газа. Ну знаете, красный май во Франции, танки в Праге, война во Вьетнаме (которую его коллега Хоркхаймер, кстати, поддержал) и прочий Кен Кизи с Анджелой Дэвис (последняя, кстати, ходила на семинары Адорно). В целом, я бы посмотрел на такое, если честно, жаль, фильм «Мечтататели» слегка о другом.

Теодор был уже для таких приколов староват и хотя на словах поддерживал студентов, в письмах Герберту Маркузе жаловался на них. Не понимал он молодёжный протест и рассуждал о «законных требованиях и сомнительных средствах студенчества». Отцы и дети, знаем.

Конфликт в итоге дошел до того, что студентки показали дедушке сиськи прямо во время лекции во Франкфурте в рамках акции протеста. Он расчувствовался, прервал занятие, уехал в Швейцарию и умер там от сердечного приступа в августе 1969 года, работая над своей последней книгой — «Эстетической теорией».

«Культуриндустрия» (1/2)

Но нас, конечно же, интересуют не сиськи леворадикальных студенток и не осиротевшие без Адорно баррикады, а идеи Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно, выраженные в книге «Диалектика просвещения» в главе «Культуриндустрия».

Сначала о самой «Диалектике». Адорно и Хоркхаймер критикуют идею, что Просвещение является процессом, который непременно ведёт к непрерывному улучшению общества. Они утверждают, что на самом деле Просвещение имеет диалектический характер, то есть включает в себя противоречия и конфликты, которые приводят к неожиданным результатам. С безжалостной критикой дуэт препарирует рационализм Запада и пишет о его негативном влиянии на общество. С их точки зрения, Просвещение, изначально призванное освободить человека от суеверий, предрассудков и невежества, привело к появлению новых форм угнетения и контроля. Понять обоих можно — и Беньямин уже предан земле, и костры из книг догорели, да и про Холокост все более-менее известно. Последний, к слову, можно вообще рассмотреть как кульминацию сверхрационализма, поставленного на службу бесчеловечной тоталитарной диктатуре.

Короче, учение иногда, конечно, свет и знание, оно, безусловно, сила, но только если это не расовое учение и не знание о том, как получать в процессе изготовления циклона Б берлинскую лазурь.

Кажется понятно. Осторожный технопессимизм ещё никому не мешал.

Но это книга в целом. А теперь книга в частности. Одним из инструментов угнетения и контроля по мнению Адорно и Хоркхаймера, является «культуриндустрия». Так-то это словосочетание — оксюморон: культура (творчество, уникальность, чувственность) и индустрия (стандарт, конвейер, рационализация) — вещи, казалось бы, не только несовместимые, но и противоположные. Но в XX веке они слились воедино.

В культурной индустрии (вы уже поняли, что это они про массовую культуру, да?) франкфуртцы выявляют механизмы подавления личности, которые, благодаря искусной манипуляции человеческим сознанием, создавали новые элементы контроля над обществом. По мнению Адорно и Хоркхаймера, кино, радио, журналы образуют собой систему, внутри которой вместе и по отдельности высказывают «редкостное единодушие». Культуриндустрия способна создать для индивида ложную идентичность, навязать потребности, сходные с потребностями остальных членов общества, что приводит к стандартизации человека — если его, конечно, определять через совокупность потребностей.

Что тут интересно, кроме того, что перед нами довольно жёсткая и бескомпромиссная критика массового общества? А то, что это заочная дискуссия с Беньямином. Текст как бы пытается обратиться к автору «Произведения искусства...» с контр-аргументами: «Твой осторожный пессимизм не уместен, всё очень плохо, массы восстали и пошли потреблять культур-слоп».

Беньямин, по независящим от него причинам, на это ответить, увы, уже не смог. Но мы помним, что для Беньямина массовое искусство — это демократия. Для А и Х — это конвейер. Кажущийся выбор (50 фильмов, 20 радиостанций) на деле — выбор между одинаково стандартизированным.

Каждая песня или фильм имеют ничтожные отличия, песни похожи одна на другую. Формульное искусство цветёт и пахнет, причём, судя по тексту авторов, не розами. Привет, псевдоиндивидуализация, ты началась где-то там.

Не менее важный момент в «Культуриндустрии»: развлечение — это продлённый труд. Уставший рабочий не получает пространства для критического размышления, а получает дозированные развлечения, чтобы наутро снова быть продуктивным.

Также культуриндустрию критикуют за то, что она разрушает дистанцию между искусством и жизнью. Тут веет, кстати, аурой Беньямина, но в несколько ином прочтении. Для Адорно и Хоркхаймера то, что Шекспира ставят как мыльную оперу, а Бетховена играют в рекламе — это вери проблематик.

То есть Просвещение, которое, как уже было сказано выше, должно было освободить индивида от социальных ограничений, на самом деле привело к усилению социального контроля, стандартизации мышления, угасанию воображения. Хотели как лучше, получилось как всегда.

«Культуриндустрия» (2/2)

И опять, блин, подпортили картину дурацкие пролетарии, которые после смены на заводе не хотят почему-то критически осмыслять своё ужасное положение с неомарксистских позиций.

Почему так? Давате думать вместе. Подсказывайте.

По какой причине Адорно и Хоркхаймер делают вывод о том, что сообщения массмедиа воспринимаются аудиторией нерефлексивно, нам, увы, не сказано. В их концепции индивиду отводится незавидная роль пассивного и даже инфантильного потребителя стандартизированных сообщений, которые рано или поздно сотрут его уникальность (и заставят жить в пиковской однушке с аэрогриллем и умной колонкой).

Несмотря на то, что мне хардкорный подход авторов ближе, чем довольно на мой вкус абстрактные рассуждения Беньямина, мне сложно согласиться с их пессимизмом относительно лишённых свободы воли, субъектности, критического аппарата, а главное — творческого начала или, если угодно, воображения, людей. Всё кажется мне всё-таки сложнее.

Алармизм и пессимизм авторов я связываю с их личным опытом эмиграции и недавно закончившейся Второй Мировой войной, шок от которой был ещё свеж. Ну и невозможностью занять критическую дистанцию (но этим мы все в той или иной степени грешим).

Я понял, что не хочу работать, а хочу быть тихо уволенным.

Обсудим сегодня вечером во время сеанса рыданий в подушку.