И руки несли Василису в темноту позади неё ― через множество дверей и душных коморок, в жерло ванной комнаты, где под самым потолком тускнела жёлтая лампочка. Руки бросили её на пол, усыпанный ромбами старой плитки, и исчезли в закрывшемся проёме, оставив за собой глухую стену.

― Нет, ― Василиса отползла в угол подальше от ванной, возвышающейся над полом на двух табуретах. ― Нет! Нет! ― кричала она, закрывая лицо руками, но снова и снова возвращаясь в ту же комнату.

Она закрывала глаза, но те открывались вновь. Сдавливала их пальцами, но под тонкой плёнкой слепоты проступала рябь плитки на полу.

— Станешь ты другим, дитя моё, — заговорила Пустота и огладила птичью голову его громадными пальцами своими. — Будешь чёрен внутри от злобы, что течёт в тебе. Будешь чёрен снаружи от крови, что прольёшь.
— Отговариваешь меня, матушка? — прижался к ладони её Птица.
— Предупреждаю, — ответила ему Пустота. — Все решения твои, дитя моё.
— Пусть будет так, матушка, — вновь поклонился Птица.
— Помни, ― поднялась к небу и Пустота. ― Королевство моё всегда с тобой. Лишь позвать меня надобно.
― Прощайте, матушка, ― поклонился Птица удаляющимся в ночь Пустоте и Тьме, в чьих руках кричали ему сёстры и братья. ― И вы прощайте, милые.

Там, в самом сердце далёких земель покоился старый Лес. Был он полон вечных деревьев и небывалых созданий. Скрывались многие создания от любопытных глаз, а другие спешили к любому, кто забредал сюда, не ведая ещё страха.
Жили средь деревьев длиннорукие тени Леса, цепляющиеся за каждого прохожего крючковатыми пальцами своими и тихонько шелестящие на ухо им то ли дурные, то ли благие напутствия. Путались в хвое и листве звёздные искры, что срывались с падающих Звёзд, и долго ещё считали себя живыми. Обманывали они бесконечным бегом своим с ветки на ветку путников да заводили их в глухую чащу. Принимали там волки людской облик по собственному желанию, но случалось это так редко, словно и не бывало вовсе. Волчий люд оставался волками, сторонясь тех, В пруду на одной из полян плавали огнистые рыбы. И сверкали они так ослепительно, что при свете дня невозможно было разглядеть их в прозрачности ледяной воды пруда. Ночью иль в погоду пасмурную свечение наполняло их пруд, что казалась вода воздухом, а рыбы плавали по нему. Сплетались там вечные деревья в самой чаще ветвями, а цветы и травы пахли так сладко, что дурманили люд до забытья.
Лес полон был чудес. Лес полон был тьмы и света. Лес полон был смерти.

Умолкла Песнь. Мёртвой тишиной отозвался Птице зал замка.
Вытирал Птица ладонями лицо своё от омертвевшей влаги, но та прилипла к нему новой кожей. Пропал голод. Забрала его с собой страшная Песнь. А вместе с ним забрала и прекрасный голос, оставив лишь грудной хрип. Щёлкал языком Птица, наблюдая как первые лучи Солнца тянутся к трону, на котором сидел он.
― Так что же пришло за голодом, дитя? ― из тёмного угла, где скопились утренние сумерки, вышла Тьма.
Перебирала она бесчисленными руками своими, оглаживая мертвецов и стены замка. А в стекле мёртвых глаз увидел Птица, что и язык его, и зубы ― весь стал он чёрен.
― Ничего, ― не смотрел на неё Птица, всё пытаясь оттереть от себя стылую сердечную влагу, чернотой тянущуюся по его коже. ― Ничего нет за голодом.