страшно обнаружить, что всю жизнь приходилось защищать не себя, а чью-то давнюю необходимость. осторожность, которую назвали характером; молчание, которое приняли за воспитанность; самостоятельность, выросшую не из свободы, а из отсутствия выбора.

мы с такой преданностью носим собственные шрамы, что перестаем замечать главного — они давно перестали быть ранами. стали позвоночником.
и тогда возникает вопрос: уберу я все, что пришлось в себе построить, чтобы пережить любовь, одиночество, страхи, — останется ли хоть кто-нибудь? а я останусь ли?
именно поэтому люди так редко меняются. не потому, что не способны. потому что всякая перемена похожа на маленькую смерть. она требует похоронить человека, который однажды спас тебе жизнь. пусть неуклюже, пусть ценой будущего, но спас.

есть трагедия, о которой почти не говорят. мы благодарны собственным защитам настолько, что позволяем им прожить за нас всю жизнь.
и однажды становится страшно не от пустоты. страшно от мысли, что, возможно, настоящая жизнь так и простояла за дверью, пока внутри нее годами жил тот, кто всего лишь охранял вход. ведь самая жестокая форма одиночества — встретить себя слишком поздно, когда внутри уже все занято версиями себя, которые давно перестали быть живыми, но все еще исправно дышат вместо тебя.

люблю тебя, петербург