Просыпаясь с теплым летним рассветом, юный подсолнух движется вслед за солнцем, провожая его на всем пути с востока на запад. Ночью он тайком повернет обратно, чтобы утром начать все заново.

Когда цветок наконец взрослеет, он замирает, развернувшись лицом на восток, и больше никогда не поворачивается.

Жарким августовским днем в Арле Ван Гог пишет подсолнухи в вазе, чтобы украсить комнату к приезду своего друга и коллеги Поля Гогена. К декабрю их совместная жизнь закончится психозом и знаменитым отрезанным ухом. Годы спустя Гоген вырастит и нарисует на Таити собственные подсолнухи из французских семян.

Цветок тем временем поселится в Вене в мастерской у Климта, который в ту пору дописывает свой Поцелуй. И будет увядать на полотнах Шиле, грустной потемневшей сердцевинкой завещая нам memento mori.

На этой неделе мне подарили подсолнухи. Кажется вовремя, завтра — август.


Немного подсолнухов в искусстве для вас

Винсент ван Гог, «Подсолнухи», 1888
Поль Гоген, «Подсолнухи на кресле», 1901
Эгон Шиле, «Подсолнухи», 1911
Эмиль Нольде, «Подсолнухи», 1932
Клод Моне, «Букет подсолнухов», 1881
Антонис ван Дейк, «Автопортрет с подсолнухом», ок. 1632–1633
Пит Мондриан, «Натюрморт с подсолнухом», 1907
Дэвид Хокни, «Подсолнух и три апельсина», 1996

В ближайшие пару недель мне предстоит исписать немало бумаги. Мысль у меня легче собирается, пока я пишу или рисую: укладывается слой за слоем, слово за словом. Между буквами на полях нередко вырастают карстовые пики и пагоды: идея почему-то охотнее цепляется за штриховку крыши, чем за ровную строку.

Ну и раз обстоятельства непреодолимой силы толкают меня к писанине, то спорить бессмысленно, проще подобрать карандаш и блокнот получше.

На одном из показов The Row (хочется написать «обожаемых», но я ещё не накопила) гостей попросили на время обменять телефоны на японские блокноты Midori и чёрные карандаши Blackwing. Внимать предлагалось глазами, а запоминать — собственной рукой.

Blackwing легко узнать по длинной прямоугольной обойме и плоскому сменному ластику. Его грифель оставляет тёмную линию без сильного нажима, но долго сохраняет остроту: можно писать, делать тонкие пометки и тут же уходить в рисунок. На сером корпусе выбито: half the pressure, twice the speed. Неплохая рабочая методика, особенно когда старая уже почти довела до выгорания.

Midori, напротив, старается почти исчезнуть. Никакой твёрдой обложки и заметного логотипа. Только бумага, открытый корешок, видимая нить сшивки и проклейка марлей. Блок раскрывается на 180 градусов и остаётся лежать на столе без уговоров и заломов. У кремовой бумаги есть лёгкое сопротивление: карандаш не скользит бесконтрольно, а отзывается в пальцах.

Хорошая пара. Один помогает мысли не останавливаться, другой не даёт ей окончательно расползтись. Работы хватит обоим.