Просыпаясь с теплым летним рассветом, юный подсолнух движется вслед за солнцем, провожая его на всем пути с востока на запад. Ночью он тайком повернет обратно, чтобы утром начать все заново.

Когда цветок наконец взрослеет, он замирает, развернувшись лицом на восток, и больше никогда не поворачивается.

Жарким августовским днем в Арле Ван Гог пишет подсолнухи в вазе, чтобы украсить комнату к приезду своего друга и коллеги Поля Гогена. К декабрю их совместная жизнь закончится психозом и знаменитым отрезанным ухом. Годы спустя Гоген вырастит и нарисует на Таити собственные подсолнухи из французских семян.

Цветок тем временем поселится в Вене в мастерской у Климта, который в ту пору дописывает свой Поцелуй. И будет увядать на полотнах Шиле, грустной потемневшей сердцевинкой завещая нам memento mori.

На этой неделе мне подарили подсолнухи. Кажется вовремя, завтра — август.


Немного подсолнухов в искусстве для вас

Винсент ван Гог, «Подсолнухи», 1888
Поль Гоген, «Подсолнухи на кресле», 1901
Эгон Шиле, «Подсолнухи», 1911
Эмиль Нольде, «Подсолнухи», 1932
Клод Моне, «Букет подсолнухов», 1881
Антонис ван Дейк, «Автопортрет с подсолнухом», ок. 1632–1633
Пит Мондриан, «Натюрморт с подсолнухом», 1907
Дэвид Хокни, «Подсолнух и три апельсина», 1996

В ближайшие пару недель мне предстоит исписать немало бумаги. Мысль у меня легче собирается, пока я пишу или рисую: укладывается слой за слоем, слово за словом. Между буквами на полях нередко вырастают карстовые пики и пагоды: идея почему-то охотнее цепляется за штриховку крыши, чем за ровную строку.

Ну и раз обстоятельства непреодолимой силы толкают меня к писанине, то спорить бессмысленно, проще подобрать карандаш и блокнот получше.

На одном из показов The Row (хочется написать «обожаемых», но я ещё не накопила) гостей попросили на время обменять телефоны на японские блокноты Midori и чёрные карандаши Blackwing. Внимать предлагалось глазами, а запоминать — собственной рукой.

Blackwing легко узнать по длинной прямоугольной обойме и плоскому сменному ластику. Его грифель оставляет тёмную линию без сильного нажима, но долго сохраняет остроту: можно писать, делать тонкие пометки и тут же уходить в рисунок. На сером корпусе выбито: half the pressure, twice the speed. Неплохая рабочая методика, особенно когда старая уже почти довела до выгорания.

Midori, напротив, старается почти исчезнуть. Никакой твёрдой обложки и заметного логотипа. Только бумага, открытый корешок, видимая нить сшивки и проклейка марлей. Блок раскрывается на 180 градусов и остаётся лежать на столе без уговоров и заломов. У кремовой бумаги есть лёгкое сопротивление: карандаш не скользит бесконтрольно, а отзывается в пальцах.

Хорошая пара. Один помогает мысли не останавливаться, другой не даёт ей окончательно расползтись. Работы хватит обоим.

За время нашего маленького путешествия мы с подружками совсем чуть-чуть проехали по территории современной Армении и слегка зацепили места у границы с Ираном и Азербайджаном.

По пути на обочине постоянно попадались заросли цветущего граната, и местный водитель удивился моим познаниям в ботанике, когда я опознала их с первого раза (привет, я родом из Средней Азии).

Армения считается первой страной, принявшей христианство как государственную религию. А гранат в христианстве — символ довольно нагруженный: кровь, страдание, искупление, воскресение. Поэтому подвеску или магнитик с гранатом вы легко найдёте в любой армянской сувенирной лавке.

У меня же гранат намертво зафиксирован на фильме «Цвет граната», который в 1969 году снял Сергей Параджанов. Формально это кино о Саят-Нове, армянском поэте-ашуге XVIII века, который из придворного поэта стал монахом. Фактически же это попытка снять фильм по логике средневековой армянской книжной миниатюры.

Три граната разрезают, сок стекает на белую ткань. Пятно расползается по ней и становится похоже на очертания исторической Армении. Следом на ткань ложится кинжал. Земля, кровь и насилие оказываются связаны за полторы минуты и без единого слова.

Дальше камера почти не двигается, пространство намеренно плоское, люди стоят фронтально, а предметы раскладывают вокруг них как знаки. Шерсть опускают в красильные чаны, вода густеет синим, потом красным. На этом можно залипнуть неприлично долго.

Отдельно я люблю эпизод с мокрыми книгами, которые после дождя выносят сушиться на крышу. Ветер перебирает страницы, ребёнок то ходит, то лежит среди них, впитывая солнце и мудрость, картинки, буквы, музыку и язык.

Фильм непростой, но он ничего не просит и не проверяет, здесь ли ты ещё. Просто красный, синий и ветер.

Смотреть стоит реставрацию 2014 года: авторскую версию восстановили в Болонье вместе с фондом Скорсезе, и там наконец видно, какого именно цвета была вода в чанах.