Недавно меня посетила мысль, одновременно очевидная и неочевидная. Когда наш рациональный инструментарий упирается в неразрешимое, непредставимое, неосознаваемое, он прибегает к иррациональному. Простому потому, что он непременно должен представить, осознать и в итоге потом рационализировать. Фактически сначала продлить бытие, а потом стабилизировать ее энтропию.

Возможно, здесь скрывается не только любопытство и тяга к познанию, но и первобытный страх перед неведомым, сопротивление внутренней и внешней энтропии. Ведь неосознаваемое, непредставимое психологически тождественно небытию. А конца быть не должно.

Попробуйте представить свое небытие. Представить момент, когда вашего сознания нет. Не получается, верно? Разум словно отказывается это допускать. И в этой бесконечной тяге к постижению, в попытках увидеть то, что нельзя увидеть, представить непредставимое, мы чем-то напоминаем ChatGPT. Когда его база знаний и возможности анализа ограничены, он начинает «выдумывать», потому что не может просто сказать: «Я не знаю».

Так и человек: когда он упирается в пределы познания, он прибегает к иррациональному. Грубо говоря, «врёт» себе — но делает это неосознанно, чтобы продолжить быть.

Кажется, в этом свойстве разума — в отвержении небытия и желании продлить своё бытие — и кроется сама суть нашей тяги к познанию. Возможно, она зародилась в тот самый момент, когда человек впервые осознал свою смертность.

Но вот что интересно: сначала он вооружился мифологией, чтобы продлить своё метафизическое бытие. Затем — философией и наукой. Казалось бы, эти новые инструменты должны были вытеснить миф. Но нет. Мы не избавились от него.

Потому что там, где наука буксует, а философия не поспевает, человек всё равно продолжает познавать — пусть даже мифологически.

И тут же я отвечаю на свой давний пост, потому что такова природа мозга и принципы его работы. Для него всё — всего лишь инструменты, которыми мы пользуемся, словно орудиями труда. Он предельно прагматичен и бесконечно прямолинеен в своей механистичности. И лишь малая его часть, где в узоре нейронов сплетается наше "Я", подобно Папе Римскому, не только порицает мозг за его бездушность и греховность, но и раздаёт ему индульгенции, отпускает грехи, оправдывает, истолковывает и переосмысливает.

И мне кажется, что с возникновением "Я" появилось не только осознание себя, но и своей конечности. А это, в свою очередь, заставило мозг работать в нужном направлении — как ещё один из механизмов выживания. Бред, конечно… или нет?

Однако удивительно, что в этом интервью не прозвучал вопрос, на который, быть может, и нет однозначного ответа, но который всё же следовало бы задать: как так вышло, что отдельные квантовые системы, собравшись в одну большую систему, вдруг осознали себя? Как стало возможным, что эта система не просто осознала себя, но и начала познавать другие квантовые системы — и саму себя?

Представьте: сначала эта система увидела себя в отражении воды, затем создала для этого зеркала, а потом заглянула в собственную природу через микроскоп. Разве это не величайшее чудо? Акт узнавания. Узнавания себя в отражении. Узнавания себя в самом себе.

Но есть чудо ещё более великое. Отложим в сторону представления о посмертной жизни — в сравнении с этим они теряют значимость. Подлинное чудо в том, что эта система, распавшись на отдельные квантовые системы, пройдя круговорот веществ в природе, однажды снова собирается в новой комбинации — и вновь совершает тот же акт узнавания, тот же акт познания.

При этом квантовый мир живёт по своим, совершенно иным законам, но, выйдя за их пределы в макромир, пытается изучить себя — и неизменно сталкивается с ограничениями категорий и понятий макромира. Он вынужден представлять атом как шар, электрон как маленький объект, потому что иначе не может осознать себя.

Каждый день — чудо. Даже сейчас, когда я пишу этот пост. Даже тогда, когда Семихатов, будучи сложной комбинацией квантовых систем, написал в своей книге об изучении квантовых систем.

Вселенная смотрит на саму себя...

На самом деле образы Беловодья и Китежа восходят к более древним, дохристианским легендам, но даже они — всего лишь внешняя оболочка, скрывающая нечто гораздо более глубокое, психологическое. Языческие корни и христианские предания — это лишь отражения тени внутренней, первозданной потребности.

Возможно, сравнение покажется странным, но, к примеру, стремление старообрядцев к возвращению в Русь до никоновских реформ, к древнему благочестию, воплощённому в образе Беловодья, во многом схоже с тягой значительной части людей к идеализированному СССР. В обоих случаях речь идёт не столько о реальной истории, сколько об образе, о мифе, в котором воплощается тоска по утраченному идеальному миру.

Эта же внутренняя потребность движет и нашим стремлением к освоению космоса, к колонизации новых миров. В своём предыдущем размышлении я уже касался этой темы, и теперь моя догадка находит подтверждение в научных трудах, в частности у Н. И. Криничной.

Казалось бы, моё утверждение о скрытом желании преодолеть бытие из-за страха смерти или же о биологическом потенциале экспансии вступает в противоречие с этим тезисом. Однако, возможно, никакого противоречия нет. Здесь действует сложное переплетение мотивов, образующих своеобразную синергию. Тем более что мозг сам по себе содержит своего рода аномалию — наше «Я», создающее независимые дополнительные мотивы, которые порой вступают в конфликт с изначальной животной сутью.

Но я отвлёкся. Мне хотелось бы как можно нагляднее показать глубинную потребность в этом вечном «Беловодье» — и его неизменную недостижимость. Как ни странно, одно из самых точных отражений этой идеи я встретил в рассказе Марата Гизатулина из книги «Однажды бывший советский пролетарий…» — и именно он, на мой взгляд, наиболее полно передаёт это ощущение.

Прошли годы, и однажды ему вдруг захотелось вернуть, вспомнить ощущение, какие он испытывал тогда, несколько десятков лет назад. Но вернуть не удавалось — помнилось только, что было хорошо и спокойно, так хорошо и так спокойно, как больше никогда. Он заходил в магазины с огромным выбором электроосветительных приборов. Там было много светильников с зеленым светом — значительно лучше и красивее, чем были у них тогда, но тех уже не было. И швейная машинка давно уже и навсегда умолкла. Если бы даже удалось найти такую же, она не сумела бы так ворковать, как это делала в ее руках.

И только иногда он просыпается в слезах и вспоминает сон.

А снятся ему грохот от разделения воздуха на азот и кислород и та тишина, которую он много лет ищет и не находит. Силясь продлить это ощущение, он просыпается окончательно. А за окном — тишина недобрая, зловещая и гнетущая. И даже лягушки молчат.

Марат Гизатулин. «Однажды бывший советский пролетарий…»

Продолжим читать книгу шефа московского бюро журнала Times Хедрика Смита «Русские», выпущенную в 1975 году, о жизни в СССР. Его поразило, насколько двоемыслие, мимикрия проникли даже в область чувств русских.

«Русский народ славится своей выносливостью, жизнеспособностью, мужеством, терпеливостью, стоицизмом - качествами, благодаря которым он сумел выстоять и измотать армии Наполеона и Гитлера в условиях суровой русской зимы - и этой внешней сдержанностью, которую часто, когда русские находятся в общественном месте, можно принять за грубое безразличие, пассивную покорность судьбе или отталкивающую невоспитанность. Люди Запада, побывавшие в России, отмечали угрюмость и бесстрастность лиц в уличной толпе и недоброжелательную мрачность обслуживающего персонала.

Действительно, русские, особенно москвичи, находясь в общественном месте, производят в большинстве своем впечатление людей неприветливых, равнодушных, твердолобых и безликих. Но в частной жизни, в кругу людей, пользующихся взаимным доверием, обычно в кругу семьи или близких друзей, куда иногда может попасть и недавний знакомый, если он сумеет затронуть какую-то струну в их душе, русские - один из самых неунывающих, великодушных, щедрых на проявление чувств и безудержно гостеприимных народов на земле. Я говорю не о том фальшивом добродушии, с которым советские официальные лица принимают иностранные делегации, заставляя, как правило, своих гостей пить больше водки, чем им того хочется; нет, я говорю о подлинных, бескорыстных, идущих от самого сердца проявлениях дружбы.
«Русские - сказал как-то поэт Иосиф Бродский, веснушчатый, похожий на ирландца человек, во время нашей с ним прогулки холодным московским деньком, - вроде ирландцев: они так же бедны, живут такой же интенсивной духовной жизнью, так же дорожат своими привязанностями и так же сентиментальны».

Ещё Достоевский сказал, что русские - полусвятые, полуварвары; эти его слова напомнил мне один египетский журналист, и его пухленькая русская жена добавила: «Русские могут быть очень сентиментальными, но в то же время и очень равнодушными, и очень жестокими. Русский человек может плакать над стихами и через несколько минут тут же убить врага».

Впрочем, есть и другие причины двойственности поведения русского человека. В том авторитарном окружении, к которому русские привыкли с детства, у них развилось острое ощущение уместности того или иного поступка, выработались правила поведения и умение понимать, что позволено, а что нет, что может сойти с рук, а что чревато серьёзными последствиями. Люди приспосабливаются к окружающей их среде, играют навязанную им роль.

Это у русских что-то вроде заранее запланированной шизофрении - разделение жизни каждого человека на общественную и личную, проведение чёткой грани между официальными и личными взаимоотношениями.
Вот они и строят свои две жизни по двум совершенно разным схемам: в одной жизни они молчаливы, лицемерны, пассивны, осторожны, недоверчивы, а в другой - разговорчивы, честны, откровенны, даже открыты, страстны. В первой жизни мысли и чувства всегда в узде («Наша жизнь в обществе - это жизнь во лжи», - заметил один физик-экспериментатор). Во второй - чувства проявляются с большой теплотой, порой несдержанно».

Ну вот, собственно, о чем я ранее и писал по своим личным наблюдениям. https://t.me/external_station/366. А потом все это вытекает следующим образом:

"Я считаю, что вершиной такого образа жизни людей, в следствии которого в нас с годами копится психологическое напряжение, это тоска и мечта о "рае". Это довольно древняя человеческая мечта. К этому можно даже отнести и такое явление, при котором довольно много солдат стремятся вернуться из "мирной" гражданки на фронт, в коллектив боевых товарищей - понятную и простую среду, где четко ясно, кто друг, а кто враг. Такую тоску о "рае" где мы, наконец, можем расслабиться, можно увидеть в мифах, фольклоре, прозе, стихах или песнях..."

Во всем мне хочется дойти…

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.
Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука -
Натянутая тетива
Тугого лука.

Борис Пастернак

До мартовских ид еще далеко, но к языку так и привязалось "Бойся мартовских ид". К чему бы это🤔

"Океан" - моя любимая композиция у Филипа Гласса👇

Когда-то попавшие в почву семена могут прождать благоприятные условия годы, прежде чем дать всходы. И не обязательно, что мы станем свидетелями этих событий. В какой-то земле они никогда не взойдут, а в какой-то взойдут буйным цветом, лишь коснётся их живительная влага.

Божьи мельницы мелют медленно.

Сегодня лично для меня важный день. Вот почему:

9 марта 1934 года вышла в печать единственная книга Сергея Королёва, изданная под его именем: “Ракетный полёт в стратосфере”. По сути в ней он обосновал возможность полёта человека на земную орбиту и сформулировал свою мечту и намерение.

В этот же день 9 марта 1934 года родился человек, который спустя 27 лет реализовал замысел Королёва. Его звали Юрий Гагарин.

Из всех двенадцати “орёликов” (так Сергей Королёв называл своих космонавтов) самые тёплые дружеские отношения у него были именно с Гагариным. Королёв всегда звал его только по имени отчеству — Юрием Алексеевичем, даже дома, даже в неформальной обстановке. Таким он был пропитан уважением к человеку, который родился одновременно с его идеей и смог её воплотить в жизнь.

Так что когда вы думаете, что ваш замысел слишком сложен или невозможен, вспомните эту историю. Вероятно, что в тот день, когда вы его завершите на бумаге, родится тот человек, кто его исполнит. И да, возможно придется пройти через лагеря, через труды, испытания и мучения, неуверенность и сомнения, чтобы через 27 лет увидеть, как он взмывает в небо.

С моей точки зрения, в посте выше изложена квинтэссенция научного поиска и научных устремлений к поиску и изучению неизведанного. Это суть нашей работы, и при этом, хотя лично я, например, и работаю в гуманитарной сфере, тем не менее целеполагание и стремление к достижению результата и у меня и у моих коллег, в глубине души как и у Сергея Павловича Королёва - мы стремимся ввысь - к неизведанному, продолжаем поиск, стараясь не обращать внимания на внешние жизненные неурядицы. И лично я, совершенно аналогично, с огромным уважением отношусь к подвижникам от науки, к людям, которые своим собственным примером показывают, что можно быть настоящим учёным и в наше непростое время.

35 лет назад - в марте 1990 года - межпланетный аппарат "Вояджер-1" прислал эту фотографию, сделанную месяцем ранее.
Если присмотреться, то в ярком солнечном блике чуть ниже середины кадра можно увидеть маленькую светлую точку. Так выглядит Земля с окраины Солнечной системы на расстоянии в 6 миллиардов километров.

"Взгляните ещё раз на эту точку. Это наш дом. Все, кого вы любите, кого вы знаете, о ком вы когда-либо слышали - все когда-либо существовавшие люди прожили свои жизни на ней.

Все наши радости и страдания, тысячи убежденных в своей правоте религий, идеологий и экономических доктрин, каждый охотник и собиратель, каждый герой и трус, каждый создатель и разрушитель цивилизаций, каждый король и крестьянин, каждая влюбленная пара, каждые мать, отец и полный надежд ребенок, каждый изобретатель и путешественник, каждый проповедник морали и каждый коррумпированный политик, каждая "суперзвезда" и каждый "верховный правитель", каждый святой и грешник нашего вида были здесь - на этой пылинке в солнечном луче.

Подумайте о бесконечных жестокостях, совершаемых обитателями одного уголка этой точки над едва отличимыми от них обитателями другого ее уголка. О том, как часты меж ними разногласия, с какой готовностью они убивают друг друга, как горяча их ненависть...

Наша планета - лишь одинокая песчинка в окружающей космической тьме. И во всем этом бескрайнем пространстве нет ни намека на то, что кто-то придет нам на помощь, чтобы спасти нас от самих себя.

Наверное, нет лучшего свидетельства заблуждений человечества, чем эта фотография нашего крошечного мира. Мне кажется, она подчеркивает нашу ответственность за то, чтобы быть добрее друг к другу и вместе хранить эту бледно-голубую точку - наш единственный дом"

- Карл Саган, астрофизик и популяризатор науки

Из исследования о жизни молодых рабочих:
«Популярно (особенно среди женщин) участие в лотереях, мотивированное не только надеждами на крупный денежный выигрыш, но также стремлением преодолеть фрустрацию, привнести в повседневность элемент игры и неожиданности. Среди рабочих вообще обнаруживается мало тех, у кого есть какие-либо хобби и увлечения. Это тревожит исследователей, поскольку жизнь рабочих оказывается небогатой на впечатления. Любопытно, что в ходе проводимых интервью некоторые рабочие описывали чтение книг как необычное для себя занятие, которого они избегали, даже учась в школе».
(«Мониторинг общественного мнения», №3, 2019)

«А теперь ведь жизнь стала жирная, тихая, всего в достатке. К чему себя применить? Я же не карась, я же человек все-таки, мне же скучно, а придумать сам ничего не умею. Это ведь надо особые способности иметь — придумывать! Это надо же гору книг прочитать, а попробуй-ка их читать, когда тебя от них тошнит… Прославиться там в мировом масштабе или выдумать чего-нибудь вроде машины — это мне и в голову не сразу придет, а если и придет — что толку? Никому ты в общем-то не нужен, даже жене и детям собственным не нужен, если разобраться, верно, Эль? Да и тебе никого не надо… Теперь, значит, придумывают для тебя умные люди что-нибудь новенькое, то ароматьеры эти, то дрожку, то новую пляску… Питье вот новое придумали… "хорек" называется… Хотите, я вам собью? Он этого "хорька" хватит — глаза на лоб, он и доволен… А пока глаза у него на месте, жизнь для него все равно что дождевая вода. Вот к нам тут один интель ходит и каждый раз жалуется: жизнь, говорит, пресна, ребята… А отсюда я выхожу — герой! После, скажем, пульки или "один на двенадцать" я же совсем по-другому на себя смотрю. Верно, Эль? Мне все снова сладко делается — бабы, жратва, вино…»

«Хищные вещи века» - Аркадий и Борис Стругацкие.

https://t.me/external_station/468

Это отрывок из фильма «Телесеть» (1976), представляющий монолог Артура Дженсена. Странно, что эту титулованную классику американского кино редко вспоминают и не сравнивают с сегодняшней действительностью. А ведь сравнивать есть с чем. Да, роль телевидения в наше время уже не столь велика, оно ушло на второй, третий, а то и четвертый план, оставаясь информационным окном преимущественно для старшего поколения. Но на самом деле этот фильм не столько о телевидении, сколько о фундаментальных основах человеческой природы и общества. Он был актуален в прошлом, остается актуален в настоящем и, я думаю, некоторое время еще будет актуален в будущем. Это фильм о нас.

Монолог Артура Дженсена во многом напоминает монолог Великого Инквизитора из романа Достоевского. То же вступительное «Зачем же Ты пришел нам мешать…» — только иными словами, и тот же религиозный контекст в финале: «То, что я говорю Тебе, сбудется, и царство наше созиждется». Посмотрите и убедитесь сами: композиционно, идейно и структурно монолог Артура Дженсена — это все тот же монолог Великого Инквизитора. Я специально не углублялся в исследования, но не удивлюсь, если автор сценария вдохновлялся этим произведением Достоевского — оно довольно популярно за рубежом. К тому же существуют зарубежные экранизации этого монолога.

И мне кажется, этот фильм словно показывает нам, что было бы с Иисусом Христом, если бы он появился в наше время. Это наглядно демонстрирует судьба Говарда Била, который вначале выходит к людям с проповедью и пытается сломать устоявшуюся бесчеловечную систему, но в итоге эта же система его уничтожает. Не получилось у Христа, не получилось и у Говарда Била — ведь прав был Воланд, герой романа Булгакова «Мастер и Маргарита»: люди остались все те же.

Стоит также обратить внимание и на сюжетную линию друга Говарда Била — Макса Шумахера, а также его любовницы, журналистки Дианы Кристенсен.

Макс Шумахер оказался умнее и осторожнее Говарда, но при этом сохранил человечность и порядочность, свойственную его поколению. Диана Кристенсен же является концентрированным воплощением темных сторон современного общества. Это особенно раскрывается в словах Макса Шумахера о ней:

«Слишком поздно, Диана. В тебе не осталось ничего, с чем я мог бы жить. Ты — одна из гуманоидов Говарда. Если я останусь с тобой, я буду уничтожен. Как был уничтожен Говард Бил. Как была уничтожена Лорин Хоббс. Как уничтожено всё, к чему прикасаешься ты и телевидение. Ты — воплощение телевидения, Диана: равнодушная к страданиям, бесчувственная к радости. Вся жизнь сводится к банальной рутине. Война, убийство, смерть для тебя — всё равно что бутылки пива. А повседневная жизнь — это порочная комедия. Ты даже разбиваешь ощущения времени и пространства на доли секунды и мгновенные повторы. Ты — безумие, Диана. Ядовитое безумие. И всё, к чему ты прикасаешься, умирает вместе с тобой. Но не я. Пока я могу чувствовать удовольствие, боль... и любовь».

Ничего не напоминает? Это отражение не просто телевидения того времени, но и общества, запечатленного в глобальной информационной сети в целом. «Телесеть» — это, по сути, «Черное зеркало» 1976 года.