«Я искал универсальные принципы построения сюжета, но нашёл нечто большее — принципы жизни.»

— Кристофер Воглер, «Путешествие писателя»

Лет, наверное, десять тому назад, когда я ещё графоманил, мне попалась в руки одна интересная книга — «Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино». Её автор — Кристофер Воглер, голливудский сценарист и педагог, работавший с Disney.

Я тогда ещё не знал, что книга не просто принесёт некоторые познания в сценаристке, а очень крепко поможет мне в тяжёлой жизненной ситуации и изменит меня навсегда.

Прошло несколько лет. Я забросил своё графоманство (забросил ли?😁) и устроился на хорошую работу. Потом поднялся выше, занял руководящую должность. А дальше началась воронка: бюрократия, дела, рутина. Всё это стало медленно, но верно затягивать меня в тёплое, уютное болото, отрывая от живых, земных реалий.

В какой-то момент я начал стагнировать, достиг, так сказать, личного профессионального дна. По-другому говорят «потолок», но я называю это дном. И осознал я это слишком поздно.

Ну, а за такое, как известно, Боженька рано или поздно наказывает.

И вот в один прекрасный момент мне предложили выполнить большую работу. Компания решила сэкономить денежку. А когда Боженька кого-то хочет наказать, он лишает его разума, ибо другой, умный и прозорливый человек обошёл бы это предложение стороной, понимая, что сроки и условия не совместимы с успешным завершением задачи.

Убаюканный своим тёплым местом, я халатно подошёл к подготовке: не учёл кошмарную бюрократию, доверился тем, кому не стоило, польстился на дружеские похлопывания по плечу, отложил проверку купленного оборудования на последний момент.

В итоге всё предсказуемо — для умного человека — пошло прахом. Результаты работы можно было выкидывать, но признание провала означало не только удар по самолюбию и репутации, но и весьма вероятно потерю работы. Вопрос был нешуточный, ибо стоял на контроле у «генералов».

В тот вечер, глядя на свои «труды», я понимал, что к утру мне будет каюк. До момента расплаты оставалось каких-то шесть часов. Никогда в жизни я не испытывал такого психологического и нервного напряжения.

Половина меня была парализована, как олень перед несущимся грузовиком. Другая половина судорожно пыталась найти выход из ситуации. И тут каким-то чудом мое подсознание словно фокусник выудило из глубин памяти фрагмент той самой книги Воглера. Я вспомнил раздел про архетип Привратника:

«Часто функцию привратника исполняют препятствия, с которыми мы все сталкиваемся в повседневной жизни: плохая погода, невезение, запреты, предубеждения или враждебные люди вроде официантки из фильма „Пять лёгких пьес“ (Five Easy Pieces, 1970), отказавшей герою Джека Николсона в элементарной просьбе.
На более глубоком, психологическом уровне наши внутренние привратники — это неврозы, душевные раны, пороки, болезненные привязанности и самоограничения, которые сдерживают нас в росте и развитии.Кажется, что всякий раз, когда мы собираемся изменить свою жизнь, наши скрытые демоны громко напоминают о себе — не обязательно для того, чтобы остановить нас… Как справиться с такими внешними препятствиями? Есть масса вариантов. Можно развернуться и убежать, можно открыто атаковать привратника…»

Эта последняя фраза — «можно развернуться и убежать» — меня отрезвила.

Ещё при первом прочтении книги я отметил, что структура путешествия героя во многом отражает жизненный путь, но тогда не примерял это на себя. А теперь, стоя на перепутье, я понял: если убегу, то потеря работы будет не самым страшным. Потому что передо мной было испытание, касающееся чего-то важного в моей жизни. Я это интуитивно чувствовал. Словно кто-то выжидательно наблюдает за мной и ждет, что я выберу. И если я убегу, то кто-то махнет на меня рукой.

Именно тогда я усилием воли успокоил себя, заставил принять душ и взялся, как иногда говорят в моей профессии, шаманить — делать из г*вна конфетку.

Продолжение тут.

Начало тут

Я сделал невозможное за три-четыре часа и два часа подремал перед выездом на работу. Конечно, позже пришлось кое-что «докручивать», но финальный результат уже можно было представить.

Вспоминая сейчас ту ночь, я содрогаюсь. Судьба тогда ткнула меня носом в собственное г*вно, как котёнка. И в какой мере я рад, что это со мной случилось. Но повторить тот опыт я бы не хотел.

После того как всё уладилось, я уже не был прежним. Я начал переосмысливать свою жизнь заново — через призму путешествия героя, которое так похоже на наш жизненный путь. И именно тогда всё моё прошлое сложилось в стройную, последовательную цепочку событий.

Я, например, осознал, что всего лишь один день и одно опрометчивое (но в итоге благополучное) решение перед тем, как я ушёл в армию, предопределили мою встречу с будущей женой. Я переосмыслил многое, и жизнь предстала передо мной как одна большая книга.

Если бы вы взглянули на жизнь моими глазами, то начали бы замечать: как вовремя появляется нужный человек, как кстати попадается та или иная книга, фраза, цитата. Они становятся путеводными нитями, маркерами на вашем пути.

Я называю это «разговором с Богом». Мне кажется, если Бог существует, то именно так Он говорит с нами. Важно научиться это видеть, понимать, что Бог обращается к нам через события, случайности, устами других людей, строками из книг.

Да, это мифологическое, иррациональное восприятие, но именно таким я чувствую жизнь и её события. Да, жизнь сложнее, запутаннее, но в ней есть единая, неизменная структура, на которую лишь накладываются слои сложности. Эта структура одинакова как для того, что мы видим в кино или литературе, так и для самой жизни, с той лишь разницей, что на экране или на страницах книги мы наблюдаем её в сжатом виде.

Присмотритесь к повествованию, которое ведёт автор фильма или романа: герой, проходя через испытания, постепенно меняется и трансформируется. А теперь оглянитесь назад и посмотрите на свою жизнь, на своё прошлое — тот ли вы человек, каким были десять лет назад?

Нет, я, конечно, не стал просветлённым. Я по-прежнему могу заблуждаться, делать глупости, нервничать. Передо мной по-прежнему стоят привратники. Жизнь — это постоянные препятствия. И я не раз замечал, как порой сходил со своей тропы. Это происходит легко: жизненные неурядицы, суета, иллюзии — словно густая информационная тьма и сильный боковой ветер, сбивающий нас с пути. Но теперь я хотя бы осознаю это. Теперь у меня есть шанс очнуться и вернуться на дорогу.

Вот такой мой личный рецепт жизни — со всеми моими бзиками и тараканами в придачу. Путь дурака, как поётся в одной песне. Но я уверен: когда человек осознаёт свою цель, на его пути появляются не только трудности, но союзники и наставники. Ведь, как говорил Сенека: «Для корабля, который не знает, в какую гавань ему идти, ни один ветер не будет попутным».

Но знаете, что ещё? Почему-то мне кажется, что я пишу этот пост не просто так. Возможно, его должен увидеть тот, кому он сейчас действительно необходим — кто-то, кто заплутал и ищет свою потерянную тропу. А может, это даже не мои слова, а своеобразный разговор Бога, обращённый к кому-то другому.

Недавно меня посетила мысль, одновременно очевидная и неочевидная. Когда наш рациональный инструментарий упирается в неразрешимое, непредставимое, неосознаваемое, он прибегает к иррациональному. Простому потому, что он непременно должен представить, осознать и в итоге потом рационализировать. Фактически сначала продлить бытие, а потом стабилизировать ее энтропию.

Возможно, здесь скрывается не только любопытство и тяга к познанию, но и первобытный страх перед неведомым, сопротивление внутренней и внешней энтропии. Ведь неосознаваемое, непредставимое психологически тождественно небытию. А конца быть не должно.

Попробуйте представить свое небытие. Представить момент, когда вашего сознания нет. Не получается, верно? Разум словно отказывается это допускать. И в этой бесконечной тяге к постижению, в попытках увидеть то, что нельзя увидеть, представить непредставимое, мы чем-то напоминаем ChatGPT. Когда его база знаний и возможности анализа ограничены, он начинает «выдумывать», потому что не может просто сказать: «Я не знаю».

Так и человек: когда он упирается в пределы познания, он прибегает к иррациональному. Грубо говоря, «врёт» себе — но делает это неосознанно, чтобы продолжить быть.

Кажется, в этом свойстве разума — в отвержении небытия и желании продлить своё бытие — и кроется сама суть нашей тяги к познанию. Возможно, она зародилась в тот самый момент, когда человек впервые осознал свою смертность.

Но вот что интересно: сначала он вооружился мифологией, чтобы продлить своё метафизическое бытие. Затем — философией и наукой. Казалось бы, эти новые инструменты должны были вытеснить миф. Но нет. Мы не избавились от него.

Потому что там, где наука буксует, а философия не поспевает, человек всё равно продолжает познавать — пусть даже мифологически.

И тут же я отвечаю на свой давний пост, потому что такова природа мозга и принципы его работы. Для него всё — всего лишь инструменты, которыми мы пользуемся, словно орудиями труда. Он предельно прагматичен и бесконечно прямолинеен в своей механистичности. И лишь малая его часть, где в узоре нейронов сплетается наше "Я", подобно Папе Римскому, не только порицает мозг за его бездушность и греховность, но и раздаёт ему индульгенции, отпускает грехи, оправдывает, истолковывает и переосмысливает.

И мне кажется, что с возникновением "Я" появилось не только осознание себя, но и своей конечности. А это, в свою очередь, заставило мозг работать в нужном направлении — как ещё один из механизмов выживания. Бред, конечно… или нет?

Однако удивительно, что в этом интервью не прозвучал вопрос, на который, быть может, и нет однозначного ответа, но который всё же следовало бы задать: как так вышло, что отдельные квантовые системы, собравшись в одну большую систему, вдруг осознали себя? Как стало возможным, что эта система не просто осознала себя, но и начала познавать другие квантовые системы — и саму себя?

Представьте: сначала эта система увидела себя в отражении воды, затем создала для этого зеркала, а потом заглянула в собственную природу через микроскоп. Разве это не величайшее чудо? Акт узнавания. Узнавания себя в отражении. Узнавания себя в самом себе.

Но есть чудо ещё более великое. Отложим в сторону представления о посмертной жизни — в сравнении с этим они теряют значимость. Подлинное чудо в том, что эта система, распавшись на отдельные квантовые системы, пройдя круговорот веществ в природе, однажды снова собирается в новой комбинации — и вновь совершает тот же акт узнавания, тот же акт познания.

При этом квантовый мир живёт по своим, совершенно иным законам, но, выйдя за их пределы в макромир, пытается изучить себя — и неизменно сталкивается с ограничениями категорий и понятий макромира. Он вынужден представлять атом как шар, электрон как маленький объект, потому что иначе не может осознать себя.

Каждый день — чудо. Даже сейчас, когда я пишу этот пост. Даже тогда, когда Семихатов, будучи сложной комбинацией квантовых систем, написал в своей книге об изучении квантовых систем.

Вселенная смотрит на саму себя...

На самом деле образы Беловодья и Китежа восходят к более древним, дохристианским легендам, но даже они — всего лишь внешняя оболочка, скрывающая нечто гораздо более глубокое, психологическое. Языческие корни и христианские предания — это лишь отражения тени внутренней, первозданной потребности.

Возможно, сравнение покажется странным, но, к примеру, стремление старообрядцев к возвращению в Русь до никоновских реформ, к древнему благочестию, воплощённому в образе Беловодья, во многом схоже с тягой значительной части людей к идеализированному СССР. В обоих случаях речь идёт не столько о реальной истории, сколько об образе, о мифе, в котором воплощается тоска по утраченному идеальному миру.

Эта же внутренняя потребность движет и нашим стремлением к освоению космоса, к колонизации новых миров. В своём предыдущем размышлении я уже касался этой темы, и теперь моя догадка находит подтверждение в научных трудах, в частности у Н. И. Криничной.

Казалось бы, моё утверждение о скрытом желании преодолеть бытие из-за страха смерти или же о биологическом потенциале экспансии вступает в противоречие с этим тезисом. Однако, возможно, никакого противоречия нет. Здесь действует сложное переплетение мотивов, образующих своеобразную синергию. Тем более что мозг сам по себе содержит своего рода аномалию — наше «Я», создающее независимые дополнительные мотивы, которые порой вступают в конфликт с изначальной животной сутью.

Но я отвлёкся. Мне хотелось бы как можно нагляднее показать глубинную потребность в этом вечном «Беловодье» — и его неизменную недостижимость. Как ни странно, одно из самых точных отражений этой идеи я встретил в рассказе Марата Гизатулина из книги «Однажды бывший советский пролетарий…» — и именно он, на мой взгляд, наиболее полно передаёт это ощущение.

Прошли годы, и однажды ему вдруг захотелось вернуть, вспомнить ощущение, какие он испытывал тогда, несколько десятков лет назад. Но вернуть не удавалось — помнилось только, что было хорошо и спокойно, так хорошо и так спокойно, как больше никогда. Он заходил в магазины с огромным выбором электроосветительных приборов. Там было много светильников с зеленым светом — значительно лучше и красивее, чем были у них тогда, но тех уже не было. И швейная машинка давно уже и навсегда умолкла. Если бы даже удалось найти такую же, она не сумела бы так ворковать, как это делала в ее руках.

И только иногда он просыпается в слезах и вспоминает сон.

А снятся ему грохот от разделения воздуха на азот и кислород и та тишина, которую он много лет ищет и не находит. Силясь продлить это ощущение, он просыпается окончательно. А за окном — тишина недобрая, зловещая и гнетущая. И даже лягушки молчат.

Марат Гизатулин. «Однажды бывший советский пролетарий…»

Продолжим читать книгу шефа московского бюро журнала Times Хедрика Смита «Русские», выпущенную в 1975 году, о жизни в СССР. Его поразило, насколько двоемыслие, мимикрия проникли даже в область чувств русских.

«Русский народ славится своей выносливостью, жизнеспособностью, мужеством, терпеливостью, стоицизмом - качествами, благодаря которым он сумел выстоять и измотать армии Наполеона и Гитлера в условиях суровой русской зимы - и этой внешней сдержанностью, которую часто, когда русские находятся в общественном месте, можно принять за грубое безразличие, пассивную покорность судьбе или отталкивающую невоспитанность. Люди Запада, побывавшие в России, отмечали угрюмость и бесстрастность лиц в уличной толпе и недоброжелательную мрачность обслуживающего персонала.

Действительно, русские, особенно москвичи, находясь в общественном месте, производят в большинстве своем впечатление людей неприветливых, равнодушных, твердолобых и безликих. Но в частной жизни, в кругу людей, пользующихся взаимным доверием, обычно в кругу семьи или близких друзей, куда иногда может попасть и недавний знакомый, если он сумеет затронуть какую-то струну в их душе, русские - один из самых неунывающих, великодушных, щедрых на проявление чувств и безудержно гостеприимных народов на земле. Я говорю не о том фальшивом добродушии, с которым советские официальные лица принимают иностранные делегации, заставляя, как правило, своих гостей пить больше водки, чем им того хочется; нет, я говорю о подлинных, бескорыстных, идущих от самого сердца проявлениях дружбы.
«Русские - сказал как-то поэт Иосиф Бродский, веснушчатый, похожий на ирландца человек, во время нашей с ним прогулки холодным московским деньком, - вроде ирландцев: они так же бедны, живут такой же интенсивной духовной жизнью, так же дорожат своими привязанностями и так же сентиментальны».

Ещё Достоевский сказал, что русские - полусвятые, полуварвары; эти его слова напомнил мне один египетский журналист, и его пухленькая русская жена добавила: «Русские могут быть очень сентиментальными, но в то же время и очень равнодушными, и очень жестокими. Русский человек может плакать над стихами и через несколько минут тут же убить врага».

Впрочем, есть и другие причины двойственности поведения русского человека. В том авторитарном окружении, к которому русские привыкли с детства, у них развилось острое ощущение уместности того или иного поступка, выработались правила поведения и умение понимать, что позволено, а что нет, что может сойти с рук, а что чревато серьёзными последствиями. Люди приспосабливаются к окружающей их среде, играют навязанную им роль.

Это у русских что-то вроде заранее запланированной шизофрении - разделение жизни каждого человека на общественную и личную, проведение чёткой грани между официальными и личными взаимоотношениями.
Вот они и строят свои две жизни по двум совершенно разным схемам: в одной жизни они молчаливы, лицемерны, пассивны, осторожны, недоверчивы, а в другой - разговорчивы, честны, откровенны, даже открыты, страстны. В первой жизни мысли и чувства всегда в узде («Наша жизнь в обществе - это жизнь во лжи», - заметил один физик-экспериментатор). Во второй - чувства проявляются с большой теплотой, порой несдержанно».

Ну вот, собственно, о чем я ранее и писал по своим личным наблюдениям. https://t.me/external_station/366. А потом все это вытекает следующим образом:

"Я считаю, что вершиной такого образа жизни людей, в следствии которого в нас с годами копится психологическое напряжение, это тоска и мечта о "рае". Это довольно древняя человеческая мечта. К этому можно даже отнести и такое явление, при котором довольно много солдат стремятся вернуться из "мирной" гражданки на фронт, в коллектив боевых товарищей - понятную и простую среду, где четко ясно, кто друг, а кто враг. Такую тоску о "рае" где мы, наконец, можем расслабиться, можно увидеть в мифах, фольклоре, прозе, стихах или песнях..."

Во всем мне хочется дойти…

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.
Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука -
Натянутая тетива
Тугого лука.

Борис Пастернак

До мартовских ид еще далеко, но к языку так и привязалось "Бойся мартовских ид". К чему бы это🤔

"Океан" - моя любимая композиция у Филипа Гласса👇

Когда-то попавшие в почву семена могут прождать благоприятные условия годы, прежде чем дать всходы. И не обязательно, что мы станем свидетелями этих событий. В какой-то земле они никогда не взойдут, а в какой-то взойдут буйным цветом, лишь коснётся их живительная влага.

Божьи мельницы мелют медленно.

Сегодня лично для меня важный день. Вот почему:

9 марта 1934 года вышла в печать единственная книга Сергея Королёва, изданная под его именем: “Ракетный полёт в стратосфере”. По сути в ней он обосновал возможность полёта человека на земную орбиту и сформулировал свою мечту и намерение.

В этот же день 9 марта 1934 года родился человек, который спустя 27 лет реализовал замысел Королёва. Его звали Юрий Гагарин.

Из всех двенадцати “орёликов” (так Сергей Королёв называл своих космонавтов) самые тёплые дружеские отношения у него были именно с Гагариным. Королёв всегда звал его только по имени отчеству — Юрием Алексеевичем, даже дома, даже в неформальной обстановке. Таким он был пропитан уважением к человеку, который родился одновременно с его идеей и смог её воплотить в жизнь.

Так что когда вы думаете, что ваш замысел слишком сложен или невозможен, вспомните эту историю. Вероятно, что в тот день, когда вы его завершите на бумаге, родится тот человек, кто его исполнит. И да, возможно придется пройти через лагеря, через труды, испытания и мучения, неуверенность и сомнения, чтобы через 27 лет увидеть, как он взмывает в небо.

С моей точки зрения, в посте выше изложена квинтэссенция научного поиска и научных устремлений к поиску и изучению неизведанного. Это суть нашей работы, и при этом, хотя лично я, например, и работаю в гуманитарной сфере, тем не менее целеполагание и стремление к достижению результата и у меня и у моих коллег, в глубине души как и у Сергея Павловича Королёва - мы стремимся ввысь - к неизведанному, продолжаем поиск, стараясь не обращать внимания на внешние жизненные неурядицы. И лично я, совершенно аналогично, с огромным уважением отношусь к подвижникам от науки, к людям, которые своим собственным примером показывают, что можно быть настоящим учёным и в наше непростое время.