Завершая эту статью, мне показалось, что «Ферма Льва Толстого» имеет большое сходство с представлениями о Беловодье, которое иногда помещали не только в Индию, но и на Алтай.

«Выявляя истоки легенды о Беловодье, К.В. Чистов показал, а Н.Н. Покровский подтвердил, что практика крестьянской колонизации Бухтарминской долины, где поселенцы немалое время прожили вне досягаемости крепостнического государства и церкви, без повинностей, податей, рекрутчины, организованные на артельных началах и с самодеятельными формами управления и суда, что эта практика и послужила формированию „Легенды о Беловодье“, — пишет А.И. Клибанов. Иными словами, реальным прототипом Беловодья для К.В. Чистова, по словам С.С. Савоскула, была независимая община беглых крестьян, заводских рабочих, солдат, поселившихся во второй половине XVIII в. на Алтае, в долине реки Бухтармы».

Удивительно, как порой между собой переплетаются судьбы и истории.

Вот, кстати, ярчайший пример мягкой силы, которой мы, к большому моему удивлению, так бездарно пользуемся. Я бы даже сказал, не пользуемся, ибо Лев Николаевич, его труды, сами по себе работают и по сей день (словно в отрыве от нашей страны). А мы как-то вроде сами по себе делаем что-то непонятое.

Расследование убийства Михаила Лермонтова прекращено в связи с истечением срока давности.

А преступник и его подельники скрылись в таблице Менделеева.

«Я искал универсальные принципы построения сюжета, но нашёл нечто большее — принципы жизни.»

— Кристофер Воглер, «Путешествие писателя»

Лет, наверное, десять тому назад, когда я ещё графоманил, мне попалась в руки одна интересная книга — «Путешествие писателя. Мифологические структуры в литературе и кино». Её автор — Кристофер Воглер, голливудский сценарист и педагог, работавший с Disney.

Я тогда ещё не знал, что книга не просто принесёт некоторые познания в сценаристке, а очень крепко поможет мне в тяжёлой жизненной ситуации и изменит меня навсегда.

Прошло несколько лет. Я забросил своё графоманство (забросил ли?😁) и устроился на хорошую работу. Потом поднялся выше, занял руководящую должность. А дальше началась воронка: бюрократия, дела, рутина. Всё это стало медленно, но верно затягивать меня в тёплое, уютное болото, отрывая от живых, земных реалий.

В какой-то момент я начал стагнировать, достиг, так сказать, личного профессионального дна. По-другому говорят «потолок», но я называю это дном. И осознал я это слишком поздно.

Ну, а за такое, как известно, Боженька рано или поздно наказывает.

И вот в один прекрасный момент мне предложили выполнить большую работу. Компания решила сэкономить денежку. А когда Боженька кого-то хочет наказать, он лишает его разума, ибо другой, умный и прозорливый человек обошёл бы это предложение стороной, понимая, что сроки и условия не совместимы с успешным завершением задачи.

Убаюканный своим тёплым местом, я халатно подошёл к подготовке: не учёл кошмарную бюрократию, доверился тем, кому не стоило, польстился на дружеские похлопывания по плечу, отложил проверку купленного оборудования на последний момент.

В итоге всё предсказуемо — для умного человека — пошло прахом. Результаты работы можно было выкидывать, но признание провала означало не только удар по самолюбию и репутации, но и весьма вероятно потерю работы. Вопрос был нешуточный, ибо стоял на контроле у «генералов».

В тот вечер, глядя на свои «труды», я понимал, что к утру мне будет каюк. До момента расплаты оставалось каких-то шесть часов. Никогда в жизни я не испытывал такого психологического и нервного напряжения.

Половина меня была парализована, как олень перед несущимся грузовиком. Другая половина судорожно пыталась найти выход из ситуации. И тут каким-то чудом мое подсознание словно фокусник выудило из глубин памяти фрагмент той самой книги Воглера. Я вспомнил раздел про архетип Привратника:

«Часто функцию привратника исполняют препятствия, с которыми мы все сталкиваемся в повседневной жизни: плохая погода, невезение, запреты, предубеждения или враждебные люди вроде официантки из фильма „Пять лёгких пьес“ (Five Easy Pieces, 1970), отказавшей герою Джека Николсона в элементарной просьбе.
На более глубоком, психологическом уровне наши внутренние привратники — это неврозы, душевные раны, пороки, болезненные привязанности и самоограничения, которые сдерживают нас в росте и развитии.Кажется, что всякий раз, когда мы собираемся изменить свою жизнь, наши скрытые демоны громко напоминают о себе — не обязательно для того, чтобы остановить нас… Как справиться с такими внешними препятствиями? Есть масса вариантов. Можно развернуться и убежать, можно открыто атаковать привратника…»

Эта последняя фраза — «можно развернуться и убежать» — меня отрезвила.

Ещё при первом прочтении книги я отметил, что структура путешествия героя во многом отражает жизненный путь, но тогда не примерял это на себя. А теперь, стоя на перепутье, я понял: если убегу, то потеря работы будет не самым страшным. Потому что передо мной было испытание, касающееся чего-то важного в моей жизни. Я это интуитивно чувствовал. Словно кто-то выжидательно наблюдает за мной и ждет, что я выберу. И если я убегу, то кто-то махнет на меня рукой.

Именно тогда я усилием воли успокоил себя, заставил принять душ и взялся, как иногда говорят в моей профессии, шаманить — делать из г*вна конфетку.

Продолжение тут.

Начало тут

Я сделал невозможное за три-четыре часа и два часа подремал перед выездом на работу. Конечно, позже пришлось кое-что «докручивать», но финальный результат уже можно было представить.

Вспоминая сейчас ту ночь, я содрогаюсь. Судьба тогда ткнула меня носом в собственное г*вно, как котёнка. И в какой мере я рад, что это со мной случилось. Но повторить тот опыт я бы не хотел.

После того как всё уладилось, я уже не был прежним. Я начал переосмысливать свою жизнь заново — через призму путешествия героя, которое так похоже на наш жизненный путь. И именно тогда всё моё прошлое сложилось в стройную, последовательную цепочку событий.

Я, например, осознал, что всего лишь один день и одно опрометчивое (но в итоге благополучное) решение перед тем, как я ушёл в армию, предопределили мою встречу с будущей женой. Я переосмыслил многое, и жизнь предстала передо мной как одна большая книга.

Если бы вы взглянули на жизнь моими глазами, то начали бы замечать: как вовремя появляется нужный человек, как кстати попадается та или иная книга, фраза, цитата. Они становятся путеводными нитями, маркерами на вашем пути.

Я называю это «разговором с Богом». Мне кажется, если Бог существует, то именно так Он говорит с нами. Важно научиться это видеть, понимать, что Бог обращается к нам через события, случайности, устами других людей, строками из книг.

Да, это мифологическое, иррациональное восприятие, но именно таким я чувствую жизнь и её события. Да, жизнь сложнее, запутаннее, но в ней есть единая, неизменная структура, на которую лишь накладываются слои сложности. Эта структура одинакова как для того, что мы видим в кино или литературе, так и для самой жизни, с той лишь разницей, что на экране или на страницах книги мы наблюдаем её в сжатом виде.

Присмотритесь к повествованию, которое ведёт автор фильма или романа: герой, проходя через испытания, постепенно меняется и трансформируется. А теперь оглянитесь назад и посмотрите на свою жизнь, на своё прошлое — тот ли вы человек, каким были десять лет назад?

Нет, я, конечно, не стал просветлённым. Я по-прежнему могу заблуждаться, делать глупости, нервничать. Передо мной по-прежнему стоят привратники. Жизнь — это постоянные препятствия. И я не раз замечал, как порой сходил со своей тропы. Это происходит легко: жизненные неурядицы, суета, иллюзии — словно густая информационная тьма и сильный боковой ветер, сбивающий нас с пути. Но теперь я хотя бы осознаю это. Теперь у меня есть шанс очнуться и вернуться на дорогу.

Вот такой мой личный рецепт жизни — со всеми моими бзиками и тараканами в придачу. Путь дурака, как поётся в одной песне. Но я уверен: когда человек осознаёт свою цель, на его пути появляются не только трудности, но союзники и наставники. Ведь, как говорил Сенека: «Для корабля, который не знает, в какую гавань ему идти, ни один ветер не будет попутным».

Но знаете, что ещё? Почему-то мне кажется, что я пишу этот пост не просто так. Возможно, его должен увидеть тот, кому он сейчас действительно необходим — кто-то, кто заплутал и ищет свою потерянную тропу. А может, это даже не мои слова, а своеобразный разговор Бога, обращённый к кому-то другому.

Недавно меня посетила мысль, одновременно очевидная и неочевидная. Когда наш рациональный инструментарий упирается в неразрешимое, непредставимое, неосознаваемое, он прибегает к иррациональному. Простому потому, что он непременно должен представить, осознать и в итоге потом рационализировать. Фактически сначала продлить бытие, а потом стабилизировать ее энтропию.

Возможно, здесь скрывается не только любопытство и тяга к познанию, но и первобытный страх перед неведомым, сопротивление внутренней и внешней энтропии. Ведь неосознаваемое, непредставимое психологически тождественно небытию. А конца быть не должно.

Попробуйте представить свое небытие. Представить момент, когда вашего сознания нет. Не получается, верно? Разум словно отказывается это допускать. И в этой бесконечной тяге к постижению, в попытках увидеть то, что нельзя увидеть, представить непредставимое, мы чем-то напоминаем ChatGPT. Когда его база знаний и возможности анализа ограничены, он начинает «выдумывать», потому что не может просто сказать: «Я не знаю».

Так и человек: когда он упирается в пределы познания, он прибегает к иррациональному. Грубо говоря, «врёт» себе — но делает это неосознанно, чтобы продолжить быть.

Кажется, в этом свойстве разума — в отвержении небытия и желании продлить своё бытие — и кроется сама суть нашей тяги к познанию. Возможно, она зародилась в тот самый момент, когда человек впервые осознал свою смертность.

Но вот что интересно: сначала он вооружился мифологией, чтобы продлить своё метафизическое бытие. Затем — философией и наукой. Казалось бы, эти новые инструменты должны были вытеснить миф. Но нет. Мы не избавились от него.

Потому что там, где наука буксует, а философия не поспевает, человек всё равно продолжает познавать — пусть даже мифологически.

И тут же я отвечаю на свой давний пост, потому что такова природа мозга и принципы его работы. Для него всё — всего лишь инструменты, которыми мы пользуемся, словно орудиями труда. Он предельно прагматичен и бесконечно прямолинеен в своей механистичности. И лишь малая его часть, где в узоре нейронов сплетается наше "Я", подобно Папе Римскому, не только порицает мозг за его бездушность и греховность, но и раздаёт ему индульгенции, отпускает грехи, оправдывает, истолковывает и переосмысливает.

И мне кажется, что с возникновением "Я" появилось не только осознание себя, но и своей конечности. А это, в свою очередь, заставило мозг работать в нужном направлении — как ещё один из механизмов выживания. Бред, конечно… или нет?

Однако удивительно, что в этом интервью не прозвучал вопрос, на который, быть может, и нет однозначного ответа, но который всё же следовало бы задать: как так вышло, что отдельные квантовые системы, собравшись в одну большую систему, вдруг осознали себя? Как стало возможным, что эта система не просто осознала себя, но и начала познавать другие квантовые системы — и саму себя?

Представьте: сначала эта система увидела себя в отражении воды, затем создала для этого зеркала, а потом заглянула в собственную природу через микроскоп. Разве это не величайшее чудо? Акт узнавания. Узнавания себя в отражении. Узнавания себя в самом себе.

Но есть чудо ещё более великое. Отложим в сторону представления о посмертной жизни — в сравнении с этим они теряют значимость. Подлинное чудо в том, что эта система, распавшись на отдельные квантовые системы, пройдя круговорот веществ в природе, однажды снова собирается в новой комбинации — и вновь совершает тот же акт узнавания, тот же акт познания.

При этом квантовый мир живёт по своим, совершенно иным законам, но, выйдя за их пределы в макромир, пытается изучить себя — и неизменно сталкивается с ограничениями категорий и понятий макромира. Он вынужден представлять атом как шар, электрон как маленький объект, потому что иначе не может осознать себя.

Каждый день — чудо. Даже сейчас, когда я пишу этот пост. Даже тогда, когда Семихатов, будучи сложной комбинацией квантовых систем, написал в своей книге об изучении квантовых систем.

Вселенная смотрит на саму себя...

На самом деле образы Беловодья и Китежа восходят к более древним, дохристианским легендам, но даже они — всего лишь внешняя оболочка, скрывающая нечто гораздо более глубокое, психологическое. Языческие корни и христианские предания — это лишь отражения тени внутренней, первозданной потребности.

Возможно, сравнение покажется странным, но, к примеру, стремление старообрядцев к возвращению в Русь до никоновских реформ, к древнему благочестию, воплощённому в образе Беловодья, во многом схоже с тягой значительной части людей к идеализированному СССР. В обоих случаях речь идёт не столько о реальной истории, сколько об образе, о мифе, в котором воплощается тоска по утраченному идеальному миру.

Эта же внутренняя потребность движет и нашим стремлением к освоению космоса, к колонизации новых миров. В своём предыдущем размышлении я уже касался этой темы, и теперь моя догадка находит подтверждение в научных трудах, в частности у Н. И. Криничной.

Казалось бы, моё утверждение о скрытом желании преодолеть бытие из-за страха смерти или же о биологическом потенциале экспансии вступает в противоречие с этим тезисом. Однако, возможно, никакого противоречия нет. Здесь действует сложное переплетение мотивов, образующих своеобразную синергию. Тем более что мозг сам по себе содержит своего рода аномалию — наше «Я», создающее независимые дополнительные мотивы, которые порой вступают в конфликт с изначальной животной сутью.

Но я отвлёкся. Мне хотелось бы как можно нагляднее показать глубинную потребность в этом вечном «Беловодье» — и его неизменную недостижимость. Как ни странно, одно из самых точных отражений этой идеи я встретил в рассказе Марата Гизатулина из книги «Однажды бывший советский пролетарий…» — и именно он, на мой взгляд, наиболее полно передаёт это ощущение.

Прошли годы, и однажды ему вдруг захотелось вернуть, вспомнить ощущение, какие он испытывал тогда, несколько десятков лет назад. Но вернуть не удавалось — помнилось только, что было хорошо и спокойно, так хорошо и так спокойно, как больше никогда. Он заходил в магазины с огромным выбором электроосветительных приборов. Там было много светильников с зеленым светом — значительно лучше и красивее, чем были у них тогда, но тех уже не было. И швейная машинка давно уже и навсегда умолкла. Если бы даже удалось найти такую же, она не сумела бы так ворковать, как это делала в ее руках.

И только иногда он просыпается в слезах и вспоминает сон.

А снятся ему грохот от разделения воздуха на азот и кислород и та тишина, которую он много лет ищет и не находит. Силясь продлить это ощущение, он просыпается окончательно. А за окном — тишина недобрая, зловещая и гнетущая. И даже лягушки молчат.

Марат Гизатулин. «Однажды бывший советский пролетарий…»

Продолжим читать книгу шефа московского бюро журнала Times Хедрика Смита «Русские», выпущенную в 1975 году, о жизни в СССР. Его поразило, насколько двоемыслие, мимикрия проникли даже в область чувств русских.

«Русский народ славится своей выносливостью, жизнеспособностью, мужеством, терпеливостью, стоицизмом - качествами, благодаря которым он сумел выстоять и измотать армии Наполеона и Гитлера в условиях суровой русской зимы - и этой внешней сдержанностью, которую часто, когда русские находятся в общественном месте, можно принять за грубое безразличие, пассивную покорность судьбе или отталкивающую невоспитанность. Люди Запада, побывавшие в России, отмечали угрюмость и бесстрастность лиц в уличной толпе и недоброжелательную мрачность обслуживающего персонала.

Действительно, русские, особенно москвичи, находясь в общественном месте, производят в большинстве своем впечатление людей неприветливых, равнодушных, твердолобых и безликих. Но в частной жизни, в кругу людей, пользующихся взаимным доверием, обычно в кругу семьи или близких друзей, куда иногда может попасть и недавний знакомый, если он сумеет затронуть какую-то струну в их душе, русские - один из самых неунывающих, великодушных, щедрых на проявление чувств и безудержно гостеприимных народов на земле. Я говорю не о том фальшивом добродушии, с которым советские официальные лица принимают иностранные делегации, заставляя, как правило, своих гостей пить больше водки, чем им того хочется; нет, я говорю о подлинных, бескорыстных, идущих от самого сердца проявлениях дружбы.
«Русские - сказал как-то поэт Иосиф Бродский, веснушчатый, похожий на ирландца человек, во время нашей с ним прогулки холодным московским деньком, - вроде ирландцев: они так же бедны, живут такой же интенсивной духовной жизнью, так же дорожат своими привязанностями и так же сентиментальны».

Ещё Достоевский сказал, что русские - полусвятые, полуварвары; эти его слова напомнил мне один египетский журналист, и его пухленькая русская жена добавила: «Русские могут быть очень сентиментальными, но в то же время и очень равнодушными, и очень жестокими. Русский человек может плакать над стихами и через несколько минут тут же убить врага».

Впрочем, есть и другие причины двойственности поведения русского человека. В том авторитарном окружении, к которому русские привыкли с детства, у них развилось острое ощущение уместности того или иного поступка, выработались правила поведения и умение понимать, что позволено, а что нет, что может сойти с рук, а что чревато серьёзными последствиями. Люди приспосабливаются к окружающей их среде, играют навязанную им роль.

Это у русских что-то вроде заранее запланированной шизофрении - разделение жизни каждого человека на общественную и личную, проведение чёткой грани между официальными и личными взаимоотношениями.
Вот они и строят свои две жизни по двум совершенно разным схемам: в одной жизни они молчаливы, лицемерны, пассивны, осторожны, недоверчивы, а в другой - разговорчивы, честны, откровенны, даже открыты, страстны. В первой жизни мысли и чувства всегда в узде («Наша жизнь в обществе - это жизнь во лжи», - заметил один физик-экспериментатор). Во второй - чувства проявляются с большой теплотой, порой несдержанно».

Ну вот, собственно, о чем я ранее и писал по своим личным наблюдениям. https://t.me/external_station/366. А потом все это вытекает следующим образом:

"Я считаю, что вершиной такого образа жизни людей, в следствии которого в нас с годами копится психологическое напряжение, это тоска и мечта о "рае". Это довольно древняя человеческая мечта. К этому можно даже отнести и такое явление, при котором довольно много солдат стремятся вернуться из "мирной" гражданки на фронт, в коллектив боевых товарищей - понятную и простую среду, где четко ясно, кто друг, а кто враг. Такую тоску о "рае" где мы, наконец, можем расслабиться, можно увидеть в мифах, фольклоре, прозе, стихах или песнях..."

Во всем мне хочется дойти…

Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.
До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.
Всё время схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
О, если бы я только мог
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти.
О беззаконьях, о грехах,
Бегах, погонях,
Нечаянностях впопыхах,
Локтях, ладонях.
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы.
Я б разбивал стихи, как сад.
Всей дрожью жилок
Цвели бы липы в них подряд,
Гуськом, в затылок.
В стихи б я внес дыханье роз,
Дыханье мяты,
Луга, осоку, сенокос,
Грозы раскаты.
Так некогда Шопен вложил
Живое чудо
Фольварков, парков, рощ, могил
В свои этюды.
Достигнутого торжества
Игра и мука -
Натянутая тетива
Тугого лука.

Борис Пастернак

До мартовских ид еще далеко, но к языку так и привязалось "Бойся мартовских ид". К чему бы это🤔

"Океан" - моя любимая композиция у Филипа Гласса👇