Есть, наверное, только единственный вариант лидерства, которому можно осторожно и не бездумно доверять. Ведь у вас самих должно быть собственное мнение, правда? А лидер и его мнение не должны становиться идолом.

Это естественное лидерство без претензии на власть — то есть от труда и пути развития.

Лучше всего, когда этот лидер, как в японской пословице, подобен солнцу, которое светит не для кого-то, а само по себе. Лидер в этом плане — лишь маяк, обозначающий один из возможных путей, индивидуальность которого определяется нашим собственным мнением и качествами.

А коль на этот путь и за этим лидером ринулась толпа — отойдите в сторонку и поищите иные тропки и попутчиков.

Увидел у инженера ссылочку на интересный канал — «Психоделия по-советски». Канал о неофициальном советском искусстве и обо всём, что выходит за рамки соцреализма.

Поверьте, пишу это не ради рекламы, а о той мысли, которая у меня возникла (она, конечно, чисто субъективная вкусовщина, но говорю как есть).

Первое, что я отметил, — это эстетика казённой блеклой обшарпанности, этакой вечной изношенности и распада — как окружающей среды, так и самих людей. Короче, всё то, что с юности и по сей день вызывает у меня крайнее отторжение. Да, я понимаю: это одна из форм воплощения в художественном образе оборотной стороны жизни, которую мы предпочитаем не замечать. Это не хорошо и не плохо, это необходимо. Плохо, когда альтернативной призмы взгляда на жизнь становится меньше. И хорошо, что есть такие художники. Хорошо, пока они есть.

Ещё я заметил: в тех картинах советского периода почти не видно «молодых». Такое ощущение, что там отражается вечное чистилище посттравматического синдрома старшего поколения, гротескная изношенность тела и духа (если он там есть). Скорее это психоделические сущности, принявшие форму человека. И вполне возможно, это лишь отражение реальности не только прошлого, но и настоящего.

Прибавьте сюда вечную скорбь по лишениям, которые постигли наш народ, вбитый в головы культ вечного покаяния за грехи, самокопание в прошлом в поисках пути куда-то, вечное перемалывание обид и травм нашей интеллигенции, пострадавшей от преследования властей — и совсем тошно станет.

В общем, после погружения в один из кругов этого ада, живущего в наших умах, полезно смыть с себя всё это. И хорошо, что есть такие молодые и прекрасные кудесники, которые заряжают энергией и жизнью, люблю их.

Я хорошо помню это чувство отторжения — даже не с юности, а, наверное, с детства. У меня всегда было богатое воображение, и посему вот это всё входило с ним в резкий контраст и противоречие.

Во времена моего детства репертуар того, что мы будем смотреть по телевизору (если вообще хотим что-то смотреть), определял, естественно, батя. Потому что все вот эти ваши «Властелины колец» и прочие «Нарнии» — это полная чепуха, а вот то — настоящее. А что же было тем настоящим? «Фанат», «Фанат 2», «Русь изначальная» и прочие фильмы 90-х, которые были для меня невыносимо серыми — как в картинке, так и в музыкальном сопровождении. Прибавьте туда ещё и воровской шансон (несомненно, создаваемый в той же обшарпанной казённой среде — ведь правда, да?) — и картина эстетики настоящей жизни будет завершённой.

А потом я очень хорошо помню (хотя тогда ещё не умел оформить словами эту казённо-блеклую обшарпанность и унылость), причём она присутствовала даже в сценах на улице. Даже летние природные пейзажи там были серыми — благодаря музыкальному сопровождению и, наверное, плохому качеству киноплёнки. Однако старые советские фильмы такого ощущения у меня не вызывали: было что-то в них ламповое, пусть даже большинство из них я видел только чёрно-белыми.

Удивительно: сколько я ни варился в этой эстетике, она не сумела изменить меня, а лишь только крепко закалила крайнее неприятие ко всему этому. В общем, некоторые взрослые умели быть достаточно навязчивыми, чтобы вызвать у своих детей отвращение к тому, что они так любят. Может, даже поэтому же принципу в семьях священнослужителей и глубоко верующих людей в итоге вырастали самые воинствующие атеисты.

Сеньор Скуфидон, тут есть косяк в самой логике рассуждения.
Настоящие интеллектуалы, творцы и суперпрофессионалы не рождаются из пустоты. Генетическая предрасположенность и талант — это бонус, а не сто процентный фактор появления. Потенциального гения или просто очень талантливого человека можно задавить ещё на старте: семьёй, средой, бедностью, плохой школой, отсутствием доступа к знаниям, образцам и людям, способным вовремя распознать и развить дар. Человек становится мыслящим не в вакууме, а внутри среды. Это учитывается?

И тут странно, что в рассуждении об «имитаторах интеллекта» теряется логика того, как обучается сам ИИ. Он ведь обучается не на скрижалях с небес и не только на трудах нескольких десятков гениев. Он обучается на огромном массиве человеческого контента: сильного, среднего, ремесленного, научного, талантливого, обычного, необычного. Без этого слоёв труда никакой базы просто не было бы. Это учитывается?

Представим, что ИИ обучали бы только на работах безусловных гениев и суперпрофессионалов. Набралось бы достаточно материала? Сомневаюсь. Тогда почему идёт охота на качественный человеческий контент? Почему не хватило трудов гениев прошлого? Потому что интеллект, в том числе машинный, питается не только вершинами, а всей культурно-информационной средой, где эти вершины становятся возможны.

То же самое справедливо и для человека. Вкус, понимание задачи, чувство формы, умение отличать хорошее решение от плохого — всё это формируется через среду, примеры, ошибки, чужие удачи и провалы. Я думаю, тебе не нужно говорить, что такое бриф. Очень похоже на обучение ИИ, правда?

Я не раз говорил, что человек и гении, и сильные профессионалы формируются в культурно-информационном бульоне. Чем он плотнее, чем больше в нём людей разного уровня, даже средних, тем больше выборка и выше вероятность настоящих прорывов. Да, посредственности могут и плодят (наверное, и я в их числе) много шума и похоронить сильного автора под слоем мусора. Но разве из этого следует, что решение заключается в «ликвидации имитаторов»? Как это себе авторы представляют? Что все эти имитаторы помрут от голода и нищеты? Кстати, они задумываются о том, что из этого вытекает или их прозорливость на это кончается? Или они придумают как Кертис Ярвин гуманный альтернативу геноциду?

Откуда столько спеси в термине «имитаторы интеллекта»? Ведь вот какой получается парадокс: текст, рисующий будущее для «имитаторов интеллекта», сам демонстрирует слабую работу логики. Автор совершенно не строит связи в том, как формируются настоящие интеллектуалы, не учитывает роль среды и не видит, что культура — это не склад гениев, они лишь двигатели все остальной конструкции.

Будет ли современные технологии отделять живое мышление от шаблонного интеллектуального шума еще вопрос, кто будет определять эти критерии. Сам ИИ? Тогда на кой все эти настоящие интеллектуалы? Или быть может своеобразное министерство правды, коллегия престарелых академиков? Но обратите внимание, как у авторов поставлен вопрос: «ликвидация», «замещение», «будущее принадлежит» только тем, кто умеет думать. Как оригинально. Вот уж где произвольное мышление.

Странно, что они не ставят вопрос иначе: сможем ли мы построить среду, где ИИ не станет инструментом интеллектуальной сегрегации и шовинизма, а поможет точнее видеть реальные склонности и таланты человека, мягко направлять его с детства и помогать найти свой путь. То есть, где каждый человек сможет занять своё место сообразно способностям, а не быть списанным в утиль.

Но нет, вместо этого нам предлагают социальный дарвинизм в футуристической упаковке. Господи, неужели «настоящий» интеллектуализм и творческое мышление — это топорная мизантропия? Сначала использовать «заменяемых» людей для обучения ИИ, а потом выбросить их с голой задницей или толерантными выражениями сказать чао-како ничтожества? В этом настоящее произвольное мышление?

Чтобы не быть совсем голословным и добавить к разговору альтернативную позицию — не лишённую логики и даже некоторой оригинальности, — приведу здесь фрагмент из подкаста Глеба Соломина с биологом МГУ Михаилом Никитиным.

Мы тут упираемся в более глубокую проблему. Авторы говорят о произвольном мышлении, но сами остаются внутри старых парадигм. По сути, это логика XIX века: сильные, слабые, отбор, замещение, «лишние» люди. Только теперь вместо фабричной трубы — дата-центр, вместо паровой машины — нейросеть, а вместо «лишних рук» — «имитаторы интеллекта».

Но разве текущее технологическое развитие не говорит, что пересматривать надо не только людей, а сами формы обучения, труда и отбора? Современная школа тоже не с неба упала. Классно-урочная модель Коменского, прусская массовая школа, педагогика Гербарта — всё это было изобретением эпохи. Эта машина поставила обучение на поток, дала грамотность, дисциплину, навыки и кадры для государства, бюрократии, фабрики, науки.

Но у неё был очевидный недостаток: она стандартизировала человека. Шлифовала индивидуальность, подгоняла людей под расписание, программу, экзамен, профессию, место в системе. Да, из неё выходили гении, учёные, инженеры, художники, люди, благодаря которым возник современный мир. Но это ещё не доказывает высокий КПД системы. Возможно, человеческий потенциал настолько живуч, что пробивался через эту машину. А сколько людей она не распознала, недовырастила, направила не туда или сломала — мы не знаем.

Теперь ИИ делает вопрос особенно острым. Многие навыки, ради которых школа и труд дисциплинировали человека, становятся делегируемыми: шаблонное письмо, первичная аналитика, поиск, компиляция, отчёты, тексты, часть кода, рутина. Тогда что остаётся человеку? Тут как раз и неплохо бы проявить произвольное мышление.

Михаил Никитин в подкасте у Глеба Соломина приводит риск: школьники делегируют ИИ написание сочинений, и это может вести к деградации мышления. Да, проблема есть. Но разве это не говорит, что многие старые формы обучения изживают себя? Если задание может быть выполнено машиной без большой потери смысла, возможно, смысл был потерян ещё до машины. Может быть, надо спрашивать не «как запретить ИИ», а какие задания развивают мышление, а какие проверяют воспроизведение шаблона.

То же касается бизнеса, производства, управления, науки, творчества. Главная ошибка руководителей часто в том, что они пытаются нейросетями просто ускорить старые процессы, хотя надо пересматривать их алгоритмы и логику. Нельзя поставить новый двигатель на старую телегу и объявить это будущим. Она поедет быстрее, но телегой быть не перестанет.

Вот главная ошибка подобных футурологов. Они берут старые формы общественных отношений, старую логику капитализма, старый отбор, старую выбраковку, старые критерии эффективности — и ускоряют всё это с помощью ИИ. Получается не будущее, а старая машина с новым мотором.

Настоящий вопрос должен быть другим. Не как быстрее переместиться из точки А в точку Б, а что теперь считать точкой Б. Кто её назначил? Не изменилась ли карта? Может быть, нужен не быстрый экипаж, а другой способ движения — и другое понимание пути.

ИИ должен заставить нас пересмотреть не только профессии, но и образование, критерии достижений, формы деятельности, понятие успеха, труда, вклада и даже счастья. Не в смысле, что настало время космизма, коммунизма, трансгуманизма или ещё какого-нибудь «изма». Название будущего появится потом. Но уже сейчас понятно: новые формы деятельности потребуют новых социальных отношений, ценностей и нового понимания того, зачем нужен человек в мире, где рутину всё больше можно делегировать машине.

И здесь авторы, говорящие о «произвольном мышлении», сами оказываются заложниками старой логики. Они не спрашивают, какую новую среду построить, чтобы раскрывать способности человека, а снова говорят о замещении, ликвидации и социальном отборе. Критикуют комбинаторику, сами комбинируя старые парадигмы: социал-дарвинизм, элитарное презрение, эффективность и бухгалтерский цинизм.

А настоящий интеллектуальный ход был бы в другом: увидеть, что ИИ ставит под вопрос не только компетенции людей, но и сами основания школы, труда, профессии и общественной ценности тех или иных достижений.

Интеллект не равен субъектности

Добавлю отдельно — уже из собственного, пусть и ограниченного, опыта руководства и отбора персонала.

Я довольно быстро заметил одну неприятную, но важную вещь: часто для дела выгоднее взять человека средних способностей, но с нормальными soft skills, адекватностью и трудолюбием, чем талантливого и умного, но с серьёзными проблемами социального взаимодействия, ответственности и включённости в работу.

При первом наблюдении о таких людях легко складывается стереотип: ленивый, сложный, неуправляемый, с завышенным самомнением. И иногда это действительно так. Но при более плотном взаимодействии часто понимаешь, что природа этой «лени» сложнее. Человек просто работает не там, где должен быть. Его мышление заточено под поиск эффективных путей, нестандартных решений, иногда очень простых и сильных ходов. Но текущая система работы, производства, управления — особенно с её чудовищной и беспощадной бюрократией — не даёт ему раскрыться и не мотивирует работать так, как он действительно может.

Система требует от него не того, в чём он силён. Не решения, не прорыва, не точности мысли, а терпения к бессмысленным процедурам, отчётам, согласованиям, ритуалам и играм. И вот тут его преимущество начинает обнуляться. Не потому, что он глуп или бесполезен, а потому что его способности попали в среду, где они не востребованы или даже мешают.

Позже у меня был опыт работы с коллегой, который превосходил меня по многим профессиональным параметрам. И да, первое время это задевало самолюбие. Непросто вдруг перестать быть единственной новогодней ёлкой в помещении. Но, видя его потенциал, я часто ловил себя на мысли: этим мозгам здесь тесно.

Однако проблема была не только в организации. Он был таким же человеком, как многие другие: со страхом выйти из зоны комфорта, с семьёй, детьми, обязательствами, внутренними барьерами, привычкой к текущему положению. Чтобы пробиться из этих обстоятельств, нужны уже другие навыки. Не только интеллект. Не только произвольное мышление. Нужны воля, социальная смелость, умение себя продвигать, договариваться, рисковать, держать удар, менять среду, иногда — просто вовремя уйти.

И тут важно понять: гениальный математик, инженер, программист, автор, исследователь вполне может оказаться в тени менее талантливого, но более социально приспособленного брата, коллеги, друга, начальника или партнёра. Не потому что мир всегда несправедлив, хотя и это бывает, а потому что для реализации таланта требуются качества, которые не сводятся к "настоящему интеллекту".

Поэтому разговор о «настоящих интеллектуалах» и «имитаторах интеллекта» слишком плоский. Интеллект сам по себе не правит миром. Очень часто он обслуживает более древние человеческие силы: волю к власти, потребность в безопасности, страх, амбицию, статус, принадлежность, способность организовывать других, удерживать ресурсы, встраиваться в иерархии и пользоваться моментом.

И тогда возникает неприятный вопрос: на что в реальности могут претендовать «настоящие интеллектуалы», если их интеллект остаётся только инструментом внутри старых социальных отношений? На роль единственной любимой жены всё того же господина? На место более ценной, более редкой, более изящной, но всё равно обслуги прежних потребностей?

Вот почему вопрос будущего нельзя сводить к тому, кто умнее и кого заменит ИИ. Нужно спрашивать глубже: какие качества общество вознаграждает, какие способности оно гасит, какие формы таланта не умеет распознавать, и почему даже сильный интеллект так часто оказывается не хозяином ситуации, а наёмным работником при чужой воле.

Классная находка. Очень люблю такие этно-треки — они оказывают на меня настоящий терапевтический эффект, снижая энтропию мыслительных процессов почти до нуля.

Представьте права, возможности, ресурсы, мобильность, интересы и потребности граждан как множество личных сфер. У каждого она своя: у кого-то шире и плотнее, у кого-то сведена к дому, работе, магазину и экрану телефона. Вместе эти сферы образуют живое тело общества — колонию, где труд, знания, обмен и доверие складываются в общий цикл жизни.

Когда-то эта колония вступила в симбиоз с особым организмом, которому поручила защиту целостности. Он должен был охранять границы, поддерживать порядок, не давать сильным пожирать слабых и сохранять пространство, где граждане могут жить, работать, учиться, спорить и быть людьми. Но постепенно этот организм стал откусывать от общей сферы кусочек за кусочком: немного прав, мобильности, информации и выбора.

Колония почти не реагирует. Самозащитные механизмы не включаются: их значительная часть давно делегирована тому самому симбионту. Да и откусывание идёт не сразу и не у всех одинаково. Урезают прежде всего то, чем большинство не пользовалось или не считало своим. Кто-то не выезжал далеко от дома, не участвовал в политике, не интересовался независимыми источниками, не верил в суды, не имел собственности, бизнеса, связей и мобильности. Формально у него что-то забирают, но телесно он этого почти не чувствует: колбаса есть, маршрут до работы открыт, все как и всегда. Разве что иногда погибают где-то далеко другие клетки колонии.

Так работает фокус сужения: отнимать не резко, а по чайной ложке. Не надо ломать всю гражданскую жизнь, достаточно постепенно канализировать интересы большинства в нужную сторону. Сузить образование до минимально необходимого, горизонт мира — до двора, телевизора и ленты, образ других стран — до страшилок, свободу — до бытовой суеты, достоинство — до пайка и лояльности. Люди будут ворчать, но не взбунтуются: им кажется, что отнимают чужое, далёкое, «не для нас». А часть общества ещё и поддержит урезание чужих возможностей, потому что в суженном сознании лишняя свобода выглядит не правом, а привилегией подозрительных людей.

Острее всего ущерб почувствуют те, чья сфера была шире: образованные, мобильные, самостоятельные, экономически независимые, просто более любопытные и живые. Кто-то будет раздавлен, кто-то выгорит, кто-то уедет, кто-то замолчит. За них никто не вступится, ибо разделяй и властвуй. Освободившиеся места заполняются другими клетками — более реактивными, приспособленными к среде, где права и возможности изначально сужены. Они приходят из других колоний с меньшими сферами интересов и ожиданий; им легче встроиться в обеднённую систему. Там, где прежние клетки видят потерю пространства, они могут видеть повышение положения. Там, где для одних начинается деградация, для других открывается возможность занять нишу и получить доступ к части общего потока: соцпакету, выплатам, льготам, инфраструктуре. Часть ресурса уходит не на восстановление колонии, а вовне — в родственные, земляческие, семейные или теневые контуры.

В итоге общество перестаёт быть сложной колонией граждан и превращается в более простую, грубую и управляемую биомассу. В ней меньше самостоятельности, разнообразия, тонких связей и горизонтов. Зато она дешевле в содержании, выносливее к плохим условиям, проще возбуждается раздражителями и легче направляется против врага. Такой материал удобно брать пригоршнями и бросать в пасть другому хищнику, если убедить его, что это миссия.

Такой организм может существовать долго. Деградация не всегда означает гибель; иногда это переход к форме жизни более бедной, жёсткой, агрессивной и менее сложной. Для себя он называет это стойкостью, особым путём или духовной крепостью. Но для остальных живых систем становится источником опасности. Приняв бедность во всем как норму, он воспринимает чужую полноту как вызов: обмен, развитие, свободу и многообразие жизни — как угрозу и чуждость собственной природе. Так внутренний паразитизм превращается во внешнюю агрессию: сначала обгладывает свою колонию, потом смотрит на соседние как на раздражитель, добычу или доказательство неполноценности, которую нужно заглушить силой.

Вышел на пробежку после перерыва в пару лет — и не в понедельник, а в воскресенье. «Каков бунтовщик», — подумал я. 😏

На определенном этапе своей жизни, из личного опыта и наблюдений за другими людьми, я все более явственно отмечаю для себя вот что: оскорбление и принижение своего врага — неважно, экзистенциального, идеологического или просто конкурента или оппонента — это определенный симптом бессилия перед ним. Когда у тебя нет силы просто дать в глаз, без всяких «яких», в конечном итоге у тебя остается только это — оскорбление и унижение. Я и за собой, разумеется, такое замечал, и для меня, раз уж я обязался быть честным с самим собой, признавать это было неприятно.

Я не бью и осторожничаю, потому что боюсь, или потому что могу быть неправым? Мой опыт говорит, что я достаточно часто просто боялся или бывал преждевременен в своих суждениях о том или ином человеке, поддаваясь общепринятой точке зрения тех, кто всегда говорит за спиной. То есть не имел своего твердого мнения или боялся его выразить, а тупо шел в локальном социальном тренде. А чтобы иметь возможность заявить публичное мнение, отличное от тренда, нужна смелость. Но равны ли оскорбления личному мнению — большой вопрос.

Чтобы добиться власти, нужно иметь некоторую смелость и наглость. Но если вы думаете, что те, кто пробился во власть — это как раз те, кто имеет абсолютную смелость, то это иллюзия. Они пробились туда, чтобы обзавестись средствами, которые способны обезопасить их реальные устремления и мнения, и даже там они не могут говорить о них честно. Поэтому говорят языком канцелярита, дипломатии и языком политики вообще. А мы отвечаем им эзоповым языком. В итоге выходит, что все участники дискурса априори друг другу не доверяют, презирают и боятся. Это инфернальное общество, дамы и господа, если говорить честно и без всяких толерантных увёрток.

В связи с этим возникает вопрос: за мной нет силы, потому что я не прав, или потому что я боюсь? Потому что за мной нет морально-этической или физической силы, или и того и другого? Когда нет последней, мы можем по инстинкту выживания прибегать к воззваниям к морали и кодексу этики. Но внутри, в реальности, остается факт бессилия установить свои собственные хотелки и желания вразрез всей этой этике — подобной международному праву, которое никто не соблюдает, но к которому взывают, когда игра идет не по твоим правилам. И вот это как раз самое печальное. В этом и кроется самый главный демон, который гарантирует, что вы станете очередным драконом, если вдруг случится чудо и вы его победите. Потому что власть тут же раздует и масштабирует все то, что вы на самом деле скрывали внутри себя.

И, наверное, тут я сломаю систему, сказав: власть — она не от Бога. Не от того Бога, в смысле которого мы рисуем себе любовь, добро и всё такое. От любого другого бога, но только не от того, кого мы привыкли ассоциировать с добром и любовью.

Если честно, для меня вообще удивительно, что у нас существуют такие понятия, как добро, любовь или честность. Это явная аномалия, раздражающая песчинка, которую мы обволакиваем перламутром социальных установок, правил и обычаев, чтобы она не раздражала, чтобы отделить эту аномалию от себя правилами, регламентами и законами. Мы просто начинаем действовать по закону, по правилам, но, по сути, остаемся напрочь инфернальными существами. Потому как очевидно: когда мы допускаем власть над собой или над кем-то, мы делаем это явно не потому, что желаем добра и любви, а потому что желаем обезопасить себя друг от друга.

Формализованные правила и законы позволяют нам формально соответствовать этическим принципам, но совершенно не соответствовать им по своей природе. Это не более чем временное перемирие: на бумаге мы обязуемся соблюдать правила, пока они отвечают нашим планам и текущим интересам, но фактически не собираемся их соблюдать — потому что остаемся врагами.

Но всё это мелочи. Главное открытие происходит, когда собираешься что-то написать умное, а открытый квас внезапно фонтанирует. В этот миг понимаешь: приличный человек — всего лишь маска. 😏

В связи с этим, дорогой мой инженер, трудно не вспомнить другие великие слова нашей славной эпохи:

«Кто мы, откуда, куда мы идем?»...«Страшной каждый день задавать себе этот вопрос. С посылом мы уже определились, мы народ-победитель»

С удивлением для себя обнаружил очень глубокий по смыслу сериал «Разделение». Визуальный ряд - перфекционизм «раздвоения экрана» по оси симметрии. Максимальное удовлетворение от картинки. Сам сюжет, конечно же, пропитан левой коммунистической идеологией, взять хотя бы анаграмму имени главного героя «Марк. С» - что читается, как «Маркс». При поверхностном восприятии всегда увидишь идею отчуждения труда от человека, в ходе которой он не понимает, что делает (критика конвейера Форда) и эксплуатацию человека человеком. Здесь же, вкратце, корпорация вживляет добровольцам некий нейро-имплант, который позволяет сделать так, чтобы человек вне рабочего времени не знал, что происходило на работе, и наоборот - на работе он ничего не знал, что происходит с ним вне работы. Эти два когнитивных состония так и называют «интро/рабочий» и «экстра/внерабочий». И их этого парадокса рождается целая плеяда фундаментальных цивилизационных вопросов:

- Что такое «я»? Это конкретная совокупность тело + сознание? Но какое именно состояние сознания? Человек с амнезией - это тот же самый человек или нет? Сюжет вычленяет эти два «я» - потому что у них разный опыт, разная память, разная история личностного становления. И тогда «я» - это устойчивая система взглядов и ценностей или динамичная, меняющаяся и адаптирующаяся под ситуацию?

- Если в человеке одновременно потенциально может существовать несколько «я», то возможна ли эксплуатация со стороны корпораций и самого человека своего «я» для выполнения неизвестных задач и целей? Может быть это некое следование корпоративной политике? Или абстрактный «долг» системам подавления?

- Такая постановка рассмотрения сознания, где ты «чистое сознание -> обремененное задачей выполнять функции без их понимания -> заново рождающееся только в отведенные часы» - не есть ли подобие кибернетических нейросетей? Алгоритм «вспыхивает жизнью» только в момент запроса и выполняет функцию выдачи токена, будучи ограничен в «понимании» разработчиками.

- Эта же постановка рассмотрения сознания представляет нам срез работы тоталитарного закрытого общества и политической системы, где любые новые входные данные не предусмотренные системой - рождают новый опыт и переворачивают представление о собственной значимости и роли «я». Тоталитарное общество, не всегда через насилие, а иногда через подмену - стремится подменить ценности самоощущения на фиктивные ценности внушения: следование нормам вместо поиска истины, в котором рождается опыт и ценность ощущается, как затраченное время + энергия + риск = последствия (цена) - и есть тоталитаризм. Ограничение свободы в любых целях - ограничение «я», как единицы общественного развития.

- Современный человек, лишенный информированности и возможности получать опыт - остро нуждается в переосмыслении своего «я»: сущность, ценность, позиционирование, путь, морально-этическая призма. Этим современный человек напоминает человека архаичного: отсутствие достаточных знаний порождали мифы, стереотипы, культы и, в конечном итоге, религии, как унифицирующий кодирующий реальность и повседневное поведение и мышление инструмент. Человеческое «я» - нуждается в объяснении и интерпретации происходящего, в логическом объяснении ограничений, запретов, мироустройстве - отсюда вечное стремление выйти за рамки, что разрушает всякую статическую систему контроля и подавления.

- Что есть смерть? И когда умирает наше «я» только ли в момент остановки биохимических процессов жизнедеятельности всего организма, или каждый раз, когда наше «я» подавляется под воздействием внешней среды и трансформируется в качественно иное состояние? Что такое жизнь? Только ли исправное функционирование биохимических процессов организма? Или осознанное получение опыта в ходе поиска истины? Фокусирование на здесь и сейчас через свободу выбора и воли, а не под воздействием чужих ограничений и обстоятельств?

Глянув на политический дискурс через единственно оставленное мной окошечко (во имя экологии), я в очередной раз для себя отметил, что это похоже на переливание одних и тех же фактов из пустого в порожнее на протяжении длительного времени. Повторение одних и тех же по мотиву и сюжету историй, где зрители-читатели и авторы имеют возможность поскабрезничать в качестве обезболивающего и антидепрессанта. Я думаю, их вполне можно классифицировать и сгруппировать, как в сборнике сказочных сюжетов по системе Аарне-Томпсона.

А память людей — как магнитный планшет для рисования: каждое новое событие стирает старое, чтобы освободить место для одного и того же детского рисунка.

Очень странное ощущение, какое-то сюрреалистичное. Стоит признать, я сам в этом мало отличаюсь от других. Но вот это никак не избавляет от ощущения наличия какой-то тотальной социальной шизы.

Вот не знаю: то ли я профессию выбрал не ту, то ли в нашем Вестеросе нынче и правда не самые лучшие времена, но обстоятельства всё чаще вынуждают меня собираться в очередной поход на Стену.

Глашатаи Севера снова призывают: то отправиться на девять месяцев в полуденную страну одичалых и белых ходоков — туда, где Первые люди когда-то пересекли материковый мост и ушли на другой континент; то на четыре месяца — на продуваемые северными ветрами острова Утонувшего Бога. Перспектива, прямо скажем, так себе.

После шестнадцати лет странствий по западной и северо-западной половине Вестероса хочется уже не подвигов, а простого человеческого жития-бытия на малой родине, удачно расположившейся где-то между Речными землями и Долиной Аррен.

Дожили… Золотые драконы — или хотя бы серебряных оленей — сейчас предлагают либо в Королевской Гавани, либо на самых отдалённых рубежах Семи Королевств. Ну или… сами знаете где.

АБС, "Трудно быть богом"
1963.