Петра, Шобак, Дана, башкиры и как легко иногда быть скептиком. Часть 5.

Когда спустя час или около того, наконец, поднимаешься к Эд-Дейру, первое, что видишь по выходе из ущелья — это фудкорт. В тот момент он кажется священным местом, где можно сесть, глотнуть воды и перевести дух. Но только ты обернёшься, и перед тобой открывается Монастырь во всей красе. Эд-Дейр вызывает противоречивые чувства. Он вроде бы похож на Эль-Хазне, но всё-таки другой – массивнее, с менее детализированными украшениями, зато с каким-то внушительным, почти суровым обаянием. Бог Ободас, культ которого у набатейцев был связан с сельским хозяйством и, в частности с водоснабжением и плодородием земли, что особенно важно в пустынных районах, наверное, заслуживал именно такого сооружения в свою честь.

Взяв остатки сил и воли в кулак и отойдя чуть дальше, на смотровую площадку, мы насладились видами местных глубоких и разветвлённых ущелий. Голые скалы, небольшие по размеру и покатые, закрывающие нам обзор впереди, на другой стороне ущелья, чем-то напоминали Уральские горы. Да, наши горы постарше, и сформировались они не так, как эти, но что-то родное для уральца в этих массивных тёмных розово-красных петрейских скалах всё-таки есть.

На обратном пути мы зашли в византийскую базилику, ещё одно напоминание о культурном наследии и разнообразии Петры. Алтарь, хоть и скромный, сохраняет следы былой значимости. Мозаики тоже хранят свою красоту. И здесь усталость начала брать своё. Недолго побыли здесь и пошли обратно к Эль-Хазне.

Важно не только, куда ты идёшь, но и с кем. С нами увязались люди из группы студентов, которые всю дорогу заваливали странными вопросами и повторяли одно и то же по сто раз. Орали, мешали, раздражали. «Я же должен знать, что у тебя всё хорошо» — бесхитростно отвечали они на вопрос, зачем они постоянно нас зовут. От них хотелось спрятаться в любой пещере. На самом деле, это началось и раньше — прямо с самого захода в Петру. Эти друзья испортили всё впечатление, и когда мы вернулись к Эль-Хазне на общий сбор, она больше не вызывала восторга.

На обратном пути я был удивительно грустным. Последние минуты здесь хотелось посвятить рефлексии, но это была ошибка. В тот момент, усталому и замученному неподходящей компанией мне казалось, что я ничего особенного не увидел. Всё, что мы посетили, выглядело просто как реальность с картинок, которые я уже видел до этого в интернете. Как будто ничего особенного. Но знаете, легко быть скептиком, особенно когда кто-то портит твоё настроение.

Спустя несколько дней воспоминания улеглись, и я понял: Петра — это не место, которое просто «смотришь». Это место, которое ты проходишь и которое проходит через тебя. Скалы, храмы, древние дороги — всё это будто оставляет след в душе. Эд-Дейр, Эль-Хазне, ущелья — всё это живёт не только на фотографиях, но и в памяти. И чем больше времени проходит, тем яснее понимаешь: ты был не просто в Петре, ты был где-то за гранью времени.

Пока на этом закончу. Ждите следующих постов про мансаф, иорданские сладости, Акабу и Вади Рам. Они скоро будут, обещаю.

Руины, пляж, форт и сухогруз: четыре часа в Акабе, где Иордания встречается с морем. Часть 1.

Что ж, обещанный рассказ о поездке в Акабу и Вади Рам публикую с недельным опозданием. Порой ловлю себя на мысли: пишу всё о путешествиях — тех самых, от которых за два года их бесконечного изучения меня уже воротит. И тут невольно задумываюсь: а не слишком ли пафосно звучит «Познавая Иорданию» для этих зарисовок? В следующих постах постараюсь познать Иорданию с других сторон, хотя к гастрономическому обзору не то, что страны, а хотя бы нашего региона, страшно подступиться.

Перед началом — настоятельно призываю ознакомится с прекраснейшими заметками Антона у него в канале. Он уже неделю там всех удивляет тонким словом и зорким взглядом.

Итак, 22 ноября. Утро начинается традиционно для наших университетских поездок: выезд затемно, рассвет встречаем в дороге. Три с половиной часа пути уже даются не так тяжко. Конечно, обращают на себя внимание дорога и завораживающие пейзажи вокруг. По обе стороны от нашего небольшого автобуса — беловато-жёлтый песок, пересечённый мелкими впадинами и редкими кустиками полыни. Здесь с ней и чай варят, и как лекарство используют. Настоящий символ пустыни — встречается, где бы мы не проезжали. Глядя на эти сероватые островки, понимаешь, что природа даже в суровых условиях умеет бороться за жизнь. Но не буду излишне романтизировать. Всё, что мы видим вблизи, — простая пересечённая местность с выветренной почвой, усеянной камнями и редкой растительностью, которая чем дальше от нас, тем сильнее сливается в одну мутную серую гладь.

Поодаль от дороги — горы, скалистые серо-коричневые горы. Ближайшие кажутся грубыми и массивными: их склоны все в трещинах и бороздах, словно отпечатки древних водных потоков. Чем дальше уходят горы, тем мягче становятся их линии. Сначала очертания теряют свою резкость, расплываются в лёгкой дымке, а цвета блекнут, превращаясь из насыщенных песчано-коричневых в нежные голубовато-серые оттенки. Каскады дальних гор будто растворяются в воздухе, тают на фоне небесной синевы, так что последние из них кажутся всего лишь тенями на горизонте. Это создает иллюзию движения и бесконечности — горы уходят всё дальше и дальше, скрываясь за горизонтом. Вся эта картина дарит удивительное чувство покоя и необъятности Иордании. Наверное, с воздуха наш автобус на этой дороге посреди гор и пустынь смотрелся бы невероятно живописно.

А потом всё меняется: перед нами из дымки медленно появляется Акаба. Единственный порт Иордании, город, где встречаются промышленность и туризм. Для этого в 2001 году в Акабе основана специальная экономическая зона для развития туризма, сферы услуг и промышленности. Отсюда ежегодно отправляются тонны грузов: от нефти и удобрений до автомобилей и зерна. Всё, что нужно стране проходит через этот порт.

Спросите у арабов, куда выходит этот порт, и они без запинки ответят: в Красное море. Наивность, достойная восхищения. Всё не так просто: порт выводит в залив Акаба, а оттуда в Красное море можно выбраться лишь через узкий пролив Тиран — 5-6 километров между одноимённым островом и Синайским полуостровом. Есть ещё один проход — восточный, огибающий остров Санафир, но рифы и мелководье (остров Санафир геологически — часть Аравийского полуострова примерно также, как остров Сокотра — часть Африки) делают его скорее препятствием, чем надёжным путём прохода.

Чтобы проиллюстрировать, почему пролив Тиран так важен, приведу один характерный пример. В мае 1967 года Египет заблокировал Тиранский пролив для израильских судов, оставив восточный проход открытым. Итог? Через несколько недель вспыхнула Шестидневная война. Казалось бы, все мы знаем, за какие уязвимые chokepoints (узкие места) на Ближнем Востоке идёт борьба (Суэц, Ормузский и Баб-эль-Мандебский проливы), но вот вам ещё один, с дурной исторической славой.

Руины, пляж, форт и сухогруз: четыре часа в Акабе, где Иордания встречается с морем. Часть 2.

Заговорился — на карте мы как-то далековато от Акабы. На самом деле сейчас мы только что выпрыгнули из автобуса у парка принцессы Сальмы. Принцесса, между прочим, не просто августейшая особа, а первая девушка в Иордании, которая освоила летательные аппараты с неподвижным крылом в Вооружённых силах. Как думаете, где подготовку проходила? Правильно, в Королевской военной академии Сандхерст (Англия). Просто для справки: через неё прошли Черчилль, Каддафи и половина высоких чинов Ближнего Востока. Хашимиты вообще, надо сказать, поголовно военные: у деда Сальмы — короля Хусейна — за плечами тоже Сандхерст, а её мать, королева Рания, носит звание полковника.

Ну да ладно. Вход в парк возвышается массивной аркой, будто обещая что-то огромное и торжественное. На деле же — сказка кончилась, не начавшись: немного зелени, несколько столиков для передышки, детская площадка и скромная публичная библиотека — конечно, закрытая, пятница же. Туалет там, к слову, лучше просто не вспоминать — спасибо, что вообще был.

Мы двинулись дальше по брусчатке Акабы — тихого, но слегка оживлённого для пятничного дня городка. За его домами, обычно в два, три или пять этажей, сложенными из вечной бежевой плитки и сурового камня, обнажающего свою шершавую натуру, виднелись синие горы. Чем дальше уходишь от центра, тем эклектичнее всё вокруг: то ли российский курорт, то ли городок, который стесняется своей современности. Где-то европейская строгость, прямые углы, блеск, озеленение, современные паркинги и чистые, ухоженные улицы, а где-то — арабский колорит, душевность, невзыскательность, отрытые пространства и внутренние дворики, наезжающие друг на друга домишки. Только мусора почти нет, вот это реально лайк.

На уютных и приглашающих арабских улочках повсюду пестрят яркие вывески мировых брендов, которые в России уже и не встретишь. То хипстерский барбершоп с вызывающим лозунгом “Who’s next?” наводит на дурные мысли, то реклама хостелов на бумажках, приклеенных к стенам. Только салоны банков и часовые магазины пытаются выглядеть солидно, и то с переменным успехом. Зелёные такси снуют туда-сюда, предлагая подвезти. Вежливо и по-английски. Жители, привыкшие к туристам, почти не обращают внимания, будто ты здесь свой. Разительный контраст по сравнению с палестинским кварталом в Тафиле, в который мы с Антоном однажды случайно завернули. Да, даже по сравнению с Петрой. В Акабе начинаешь понимать, что город знает, что он — для гостей, и люди к этому привыкли.

В открытой и понятной городской планировке Акабы мы слегка плутанули, но Антон, чей внутренний компас в отличие от моего всегда при нём и в действии, по гуглкартам вывел вскоре нас на улицу с говорящим названием ар-Рашид, что в переводе значит «вставший на путь истинный». И это символично — путь наш вёл к древнейшей христианской церкви. Она, как утверждают археологи, является старейшей в мире из специально построенных. Датируется 293–303 годами, если кому интересно. Как только её достроили, так сразу началось Великое гонение. Но церкви повезло, она не пострадала — была слишком далеко от центра Римской империи. Но век её был недолог. После землетрясения в 363 году церковь лежит в руинах, заброшенная, а потом занесённая песками. В последние годы руины прикрыты шатром, словно стесняясь показать миру свой не самый приглядный вид.

Церковь прожила своё лучшее, но короткое время в IV веке. Сегодня непримечательные стенды робко рассказывают о её каком-то былом значении, но куда выразительнее выглядит непокрытая женщина, тихо сидящая рядом на лавочке и глядящая на руины. Туристка? Местная христианка? Кто знает.