Интересно, а что думают сами цветы? Система орошения работает по утрам: не летний дождь, но многостворчатые арки влаги, под которыми возникают витражные осколки радуги. С детской площадки доносятся лоу-фай звуки игрушечного синтезатора. Ничего не приносит удовольствие по отдельности, цветок — это множество, зрелище и аромат, колдовство венчика и темница корней, динамика появления, а также восклицание, рассеянность, присущая наслаждению, ажиотаж, веселье и, наоборот, доверчивое приветствие грусти. Эти странные и древние, мифические создания, цветы-вагины, их флориография (язык цветов) и флориоморфозы.

Орлы утешаются дальним свечением городов, маленькой желтой лампочкой, что горит у детской кровати. Молния, рубцующая горизонт луга, несется в отчаянном взгляде лис

Поэзия увлекла меня еще в детстве. Думаю, это связано со спецификой моего мышления. Мне всегда казалось, что поэтический язык – в его образности и постоянном смещении – способен на более точное высказывание о мире, чем другие режимы речи.

Сейчас я еще думаю о том, что письмо – это форма предельной обнаженности.

Поэзия как способ предъявить честность – признание того, что «я» и «мой опыт» всегда многосоставны, непрозрачны.

Так что поэзия для меня – это способ речи, который делает возможной мою собственную форму присутствия в социальном порядке. Но не через упрощение, а через удержание сложности и уязвимости.

Каждое занятие будет разделено на три части. Сначала 30-минутная мини-лекция о том или ином важном феномене автотеоретической литературы, затем практика письма и разбор фрагментов текстов других автор:ок.

Также в течение всего курса мы будем работать над эссе или фрагментом будущей книги.

Участвовать могут все, кому это интересно, какой-то специальный бэкграунд не требуется.

Но можно заранее (до начала курса) наметить линии, которые хочется исследовать, и подумать о мыслительни:цах, с которыми вы лично хотели бы вступить в диалог.

Это всегда очень личные истории, может быть, не всегда до конца понятные для меня самой.

Например, текст о цветах вырос из разговора с мамой (а точнее из его невозможности).

В центре моего личностного конфликта – отношения с языком. И в какой-то момент мне показалось, что это связано с тем, что в детстве между мной и мамой было мало слов, какого-то взаимопонимания. Но при этом моя мама разговаривает с цветами, которые выращивает.

И тогда я решила стать пишущим цветком – чтобы войти в этот странный режим контакта.

Последнее, что я прочитала из прозы, это «Города на бумаге» – книга об Эмили Дикинсон, написанная канадской эссеисткой Доминик Фортье. Это небольшая по объему работа, балансирующая между биографией и простой нежностью к своей героине.

А само название отсылает к детской игре Эмили: путешествию по карте, где среди реальных городов появляется Линден – вымышленная точка, добавленная картографами как защита от копирования. Когда маленькую Дикинсон спросили, кем она хочет стать, она ответила: «Я буду жить в Линдене». Мне кажется, в каком-то смысле мы соседки.

Из теории – только что прочла введение к книге Crip Authorship: Disability as a Method Мары Миллс и Ребекки Санчес.

Отправной тезис тут состоит в том, что особенности, связанные с ограничениями физических и ментальных возможностей, не просто отражаются в тексте, а изменяют сам процесс репрезентации. Разные bodyminds создают альтернативные режимы восприятия, письма и композиции, порождают новые формы языка, времени и медиа.

Я бы хотела быть преподавательницей-дождем.

Дождь не задает форму и не предписывает рост, он не объясняет, как именно должно происходить развитие. Он работает на уровне условий: меняет плотность среды, делает ее более проницаемой, насыщает ее, смещает привычные режимы устойчивости.

В этом смысле преподавание письма для меня – это попытка создать пространство, в котором возможно движение, рост – иногда едва заметное, иногда отсроченное, но внутренне точное.

И мне важно именно это – не результат, а возможность, надежда на устремленность.