целиком и полностью
господин никто
ничто
никогда
пробуждает стаю диких волков
под натянутой кожей.
скалит зубы, думает их обуздать.
потому только, что мажет рукой
и ощущает бугры — он допущен.
а звери блюют свинцом и рэдбуллом
zero sugar
они едят всех, кого я попрошу
кого я разрешу.
живот греют глаза вурдалака,
он тут все-таки главный.
разверзнул лопатки, прочертил венозные клапаны, разрезал спину
горизонтально
чтобы прошлому господину
я усыпала поцелуями пятки.
sos слишком близко
101 родинка
он посчитал прежде, чем захлебнуться.
прежде, чем воск склеил кости
good luck
успел сказать господин
прошлый Икар.
господин новый тянет руки
в пещеры моего тела,
льнёт губами, желая высосать слюни
голодных волков.
пей глубже, тони глубже
не будь трусом.
у обладания есть цена.
you can pay, хотя бы попробуй.
моя горячая кровь обожгла господиново тело, оставив фурункулы, цветущие гноем.
он стонет «ты лучше, чем я!»
милый мальчик, блудный сын доброго бога.
один из семи грехов
(остальные закопаны под моей половицей)
любовник, отымевший стаю волков,
прошил шелком зудящие раны,
прогладил ресницы.
я истекаю тобой,
я питаюсь тобой.
кажется, женщине грешно признаваться в таком,
но я не вру, когда голая.
согретые простыни хранят слепок:
два глиняных человека,
вылепленные из пота и памяти
the fucking end
bones and all
ничего
никого
не осталось
кроме семян моего плода
семян, рассыпанных в буквы
forever yours,
russian doll
господин никто
ничто
никогда
пробуждает стаю диких волков
под натянутой кожей.
скалит зубы, думает их обуздать.
потому только, что мажет рукой
и ощущает бугры — он допущен.
а звери блюют свинцом и рэдбуллом
zero sugar
они едят всех, кого я попрошу
кого я разрешу.
живот греют глаза вурдалака,
он тут все-таки главный.
разверзнул лопатки, прочертил венозные клапаны, разрезал спину
горизонтально
чтобы прошлому господину
я усыпала поцелуями пятки.
sos слишком близко
101 родинка
он посчитал прежде, чем захлебнуться.
прежде, чем воск склеил кости
good luck
успел сказать господин
прошлый Икар.
господин новый тянет руки
в пещеры моего тела,
льнёт губами, желая высосать слюни
голодных волков.
пей глубже, тони глубже
не будь трусом.
у обладания есть цена.
you can pay, хотя бы попробуй.
моя горячая кровь обожгла господиново тело, оставив фурункулы, цветущие гноем.
он стонет «ты лучше, чем я!»
милый мальчик, блудный сын доброго бога.
один из семи грехов
(остальные закопаны под моей половицей)
любовник, отымевший стаю волков,
прошил шелком зудящие раны,
прогладил ресницы.
я истекаю тобой,
я питаюсь тобой.
кажется, женщине грешно признаваться в таком,
но я не вру, когда голая.
согретые простыни хранят слепок:
два глиняных человека,
вылепленные из пота и памяти
the fucking end
bones and all
ничего
никого
не осталось
кроме семян моего плода
семян, рассыпанных в буквы
forever yours,
russian doll
джаха́ннам جهنم
там, где желтое вливается в серое
нащупаю рядом руку эльфа из ада.
она - мое лучшее воплощение,
мой компаньон до котла,
сукина дочь, сестра в никабе
разделит со мной небесную кару
унесите сандали
мы грязные ртами
руками же связаны
плавятся пальцы под жадным сахаром марокканской пустыни
мои скорпионы целуют нам пятки
остаются пятна, красивые пятна ассизи
красные нитки тянутся - идет караван.
мы были вместе и раньше,
на пьянке с Сехмет, наказанной за ярость и кровь как девчонка,
ударившая мальчика в член
острой коленкой.
когда арабской принцессой
стала Исмаилова шлюха, четыреста девяносто девятая
он вырвал ей зубы
мы были её ртами,
наши губы читали суры.
когда дочь моей матери жгла скалы слезами - шел пар, веющий запахом страха старого господина. за чаем
он купил у отца и матери её вагину
мы шепнули ей в оба уха
беги, свободу берут клыками.
и она бежала, платок унес ветер Ṣabā.
свобода тлела годами
между дулом вулкана и ножом у виска.
на восемнадцатый день рождения
в коробке лежала
подписанная моим старым именем левая чья-то рука.
я давно уже белая девка
с татуировкой на коже,
но глазами, сухими, землистыми, как бахарат (лизни и попробуй) мы с эльфийкой похожи, неотрезанные близнецы, вернувшиеся назад.
я их любила.
и с новым именем тоже.
уроды, мое сердце тяжелее пера богини Маат. не взвешивайте,
жрите сразу, мой дар.
утроба матери немного мала,
так что без прелюдий и стонов
добро пожаловать в ад
(это уже ваши слова)
а мне никогда не было легче дышать.
но на колени не встану, разрешите последний акт
сопротивления перед тем, как песок застелет глаза, забурлят кости,
злость смешается с кровью
и польется из живота, лопнувшая язва душа осядет золотой пылью в джахáннам
чьи-то руки уже гладят мой белый сáван.
Вельзевул над котлом стоя, спросит
за что ты, дочка, горишь?
смех заполняет чугунные стены.
ялла-тнам, ялла-тнам.. поет эльфийка из ада.
а верблюды идут в Марракеш.
там, где желтое вливается в серое
нащупаю рядом руку эльфа из ада.
она - мое лучшее воплощение,
мой компаньон до котла,
сукина дочь, сестра в никабе
разделит со мной небесную кару
унесите сандали
мы грязные ртами
руками же связаны
плавятся пальцы под жадным сахаром марокканской пустыни
мои скорпионы целуют нам пятки
остаются пятна, красивые пятна ассизи
красные нитки тянутся - идет караван.
мы были вместе и раньше,
на пьянке с Сехмет, наказанной за ярость и кровь как девчонка,
ударившая мальчика в член
острой коленкой.
когда арабской принцессой
стала Исмаилова шлюха, четыреста девяносто девятая
он вырвал ей зубы
мы были её ртами,
наши губы читали суры.
когда дочь моей матери жгла скалы слезами - шел пар, веющий запахом страха старого господина. за чаем
он купил у отца и матери её вагину
мы шепнули ей в оба уха
беги, свободу берут клыками.
и она бежала, платок унес ветер Ṣabā.
свобода тлела годами
между дулом вулкана и ножом у виска.
на восемнадцатый день рождения
в коробке лежала
подписанная моим старым именем левая чья-то рука.
я давно уже белая девка
с татуировкой на коже,
но глазами, сухими, землистыми, как бахарат (лизни и попробуй) мы с эльфийкой похожи, неотрезанные близнецы, вернувшиеся назад.
я их любила.
и с новым именем тоже.
уроды, мое сердце тяжелее пера богини Маат. не взвешивайте,
жрите сразу, мой дар.
утроба матери немного мала,
так что без прелюдий и стонов
добро пожаловать в ад
(это уже ваши слова)
а мне никогда не было легче дышать.
но на колени не встану, разрешите последний акт
сопротивления перед тем, как песок застелет глаза, забурлят кости,
злость смешается с кровью
и польется из живота, лопнувшая язва душа осядет золотой пылью в джахáннам
чьи-то руки уже гладят мой белый сáван.
Вельзевул над котлом стоя, спросит
за что ты, дочка, горишь?
смех заполняет чугунные стены.
ялла-тнам, ялла-тнам.. поет эльфийка из ада.
а верблюды идут в Марракеш.
ведьмин бак-дайс
над пляжем, заваленном рыбой умело жонглировал Ра. рыбы бились телами, наносили друг другу раны, а лечились поверхностью скал. на пляже, заваленном рыбой нашла меня ты, ведьма из Акелларе. меня, с распоротым брюхом, истоптанными ногами и заплаткой в районе сердечного клапана из кружевной чешуи.
//
ничего не помню, только венозные кисти. гарпийские когти, что штопали мое тело, хотя существуют для выколки глаз. и обжиг лица бадьяновыми кудрями пока мы бежали. мы бежали. ты меня унесла далеко от мамы. от папы, от рыбного пляжа. как тряпичную куклу-перчатку, куда вставила свою руку, стала звать меня «дорогая».
а я тебя просто по имени. как и все твои куклы. их сотни тысяч одинаковых лиц, коллекционных игрушек, блаженных и одурманенных, послушных и робких, пошлых и шумных. но дожди и ночи слышат мой шепот. они мне помогут. я хорошо играю в бак-дайс на выбывание из твоего тела. мы счистим, смоем их всех:
подражателей, некудышных актеров.
они ведь просто мое Альтер-эго.
эхо меня в переходе, где Моника Беллуччи за десять минут умерла.
ты не любишь меня, прекрасно.
такое не попросить (даже на Novidad),
такое не нашептать. но на задней стенке моего мозга стоит твоя метка. должок, единственный, который тебе никогда не отдать. мою любовь придется нести, терпеть, края прижигать. её не сдунешь как пепел с отцовского пиджака.
но почему не видишь? или не хочешь знать?
мне нужно тебя потрошить ради каждого слова, короткого напряжения голосовой связки, обмотанной вокруг моей шеи. ведь в конечном итоге, мы выйдем на арену вдвоем. черти, смотрите! я стану первым быком, склонившим башку к ботинкам тореро.
потому что я твоя дочь с того самого дня.
все чуют своих. рыбак рыбака.
волнистостью пальцев, концами ресниц, веной около лба. а ты пропустила, что я тоже ведьма. другой породы, другого порядка, другого нутра.
повинуйся хоть раз, покорись, сожри свою гордость.
открой глаза, разожми мои пальцы,
забери игральные кости
и скажи кого видишь напротив себя.
в тот день на заполненном смертью пляже
жизнью жонглировала я.
над пляжем, заваленном рыбой умело жонглировал Ра. рыбы бились телами, наносили друг другу раны, а лечились поверхностью скал. на пляже, заваленном рыбой нашла меня ты, ведьма из Акелларе. меня, с распоротым брюхом, истоптанными ногами и заплаткой в районе сердечного клапана из кружевной чешуи.
//
ничего не помню, только венозные кисти. гарпийские когти, что штопали мое тело, хотя существуют для выколки глаз. и обжиг лица бадьяновыми кудрями пока мы бежали. мы бежали. ты меня унесла далеко от мамы. от папы, от рыбного пляжа. как тряпичную куклу-перчатку, куда вставила свою руку, стала звать меня «дорогая».
а я тебя просто по имени. как и все твои куклы. их сотни тысяч одинаковых лиц, коллекционных игрушек, блаженных и одурманенных, послушных и робких, пошлых и шумных. но дожди и ночи слышат мой шепот. они мне помогут. я хорошо играю в бак-дайс на выбывание из твоего тела. мы счистим, смоем их всех:
подражателей, некудышных актеров.
они ведь просто мое Альтер-эго.
эхо меня в переходе, где Моника Беллуччи за десять минут умерла.
ты не любишь меня, прекрасно.
такое не попросить (даже на Novidad),
такое не нашептать. но на задней стенке моего мозга стоит твоя метка. должок, единственный, который тебе никогда не отдать. мою любовь придется нести, терпеть, края прижигать. её не сдунешь как пепел с отцовского пиджака.
но почему не видишь? или не хочешь знать?
мне нужно тебя потрошить ради каждого слова, короткого напряжения голосовой связки, обмотанной вокруг моей шеи. ведь в конечном итоге, мы выйдем на арену вдвоем. черти, смотрите! я стану первым быком, склонившим башку к ботинкам тореро.
потому что я твоя дочь с того самого дня.
все чуют своих. рыбак рыбака.
волнистостью пальцев, концами ресниц, веной около лба. а ты пропустила, что я тоже ведьма. другой породы, другого порядка, другого нутра.
повинуйся хоть раз, покорись, сожри свою гордость.
открой глаза, разожми мои пальцы,
забери игральные кости
и скажи кого видишь напротив себя.
в тот день на заполненном смертью пляже
жизнью жонглировала я.
work your back в замызганном баре,
романтизированном эйфорией.
сложи губы в трубку,
сдувай горячим табачным потоком
вшей, впившихся в сердцевину
чего-то красивого.
сковырни болячку, пока лампа светит на незнакомцев.
отдайся мне так, чтобы я не просила
того, кто танцует в красном,
умирать в синем.
людям хочется пить.
гуляя по дуге моих век,
ты все еще человек (сука)
человек
человек
.
.
work your backв размазанном рае - шпаклевке на стенах неба, во второй же день созданного
наспех, из блесток для щёк, детских раскрасок и фантиков.
по секрету говоря, через задницу.
но ты танцуй
танцуй и не спрашивай
хватай за запястья
медленно
это же что-то вроде любви.
апельсин распадается в капли,
я уже ем твою долю,
кислотой расщепляя глотку.
время разыграть туза
и умыть потные руки ( о dios )
а ты языком.. с моей шеи
апельсиновый сок.
ничего не зная про срок,
уготовленный змеем,
про нацию автомата калашникова,
черно-белые клавиши,
эхо органа в церкви, где умер учитель-пьяница,
показавший мне только к’Элизе
правой рукой.
в изголодавшейся темноте
трогай меня везде,
я выиграю ставку.
show must go on
как и наша игра.
води пальцем, что чувствуешь?
называй.
острие колена, бедро, кость под пупком..
уже близко.. бинго
в свете эпилептических фар
дырка. отсутствие в пространстве ребра.
теперь отпусти, дай отлипнуть,
не смотри мне в глаза.
продолжай танцевать,
не замечая побег
и мои ядовитые слезы.
work your back ты человек
почему человек
человек
«La virgen roja» вдохновлён реальной историей хильдегарт родригес карбальейры и её матери авроры, одержимой идеями евгеники и радикального феминизма, жаждущей создать идеальную женщину будущего. она отдала свой голос дочери хильдегарт, слепила её, наполнила, сделала вундеркиндом, писательницей, активисткой соц реализма и сексуальной революции. и убила, когда той исполнилось 18.
La virgen roja
До того, как откололось плечо от моей человеческой статуи, было что-то еще.
Кусок мяса с подошвы Христа, который я трахнула, чтобы стать твоим безликим создателем.
Матерью первой свободной женщины, голоса политической партии, гения нашего времени, вечной девственницы, не откусившей яблока.
Я наполнила твою черепную коробку, всё было выверенным механизмом.
Трубкой, которую вставляют в трахею.
Туннелем капельницы, качающим наркоту по венозным канатам.
Я могу затянуть их потуже.
В этом доме все ножницы спрятаны для сохранности стенок моего божественного сосуда.
Мраморной девушки, которую каждый вечер купаю в ванной из молочных желез.
Целую каждую родинку, мной нарисованную (в лоне между верхними позвонками, под костяшкой безымянного пальца).
Лечу языком порезы лживо случайные.
Твое вранье мне обходится осколком на кафеле, уродливой дыркой на поле груди.
Un, deux, trois
Un, deux, trois
Семь лет назад я научила не наступать на пятки во время ритуального вечернего вальса.
Две женщины в черном повторяют круги охрипшего диска.
Фрейд между ног, Ницше в сердце, Маркс в мыслях.
Разглядывая в зеркальце клитор ты должна помнить, что он означает.
Нам не нужен никто.
Ни случайно, ни как симптом человеческой слабости.
На статуи смотрят, молятся, восхищаются.
Их не касаются, не оставляют горячие масляные отпечатки. Следы, что кто-то здесь был, кроме меня.
Все читают сигнал - глубокие полумесяцы на сухой шее, незажившие пещеры, в которых тебе не укрыться,
Когда я вдавливаю голову в стену.
Она мажется по обоям,
Застывает, как волна межреберной складки.
Этого хотел твой мальчик?
Статуи не чувствуют оргазмов.
Ради отсутствия чего-то он взял чужое,
Не спрашивая. Не зная, что ты решила играть на натянутых сухожилиях матери. Проглотить его слюни вкуса предательства, смаковать и облизываться, обвить наше тело паутинами трещин. Раздробить на пульсации, вытолкнуть из организма
Ради единоличной победы.
Это то, чего ты хотела.
Быть невидимой и свободной.
Но кем тогда стала бы я?
Виктором Франкенштейном, лопнувшим гелиевым шариком, трапециевидным куском резины, выветренным запахом нефти твоих волос, подушкой, сохраняющей маску лица, молитвой деве, единственной, в которую верила, потому что она была матерью своего собственного воплощения.
Девочка моя, что же ты сделала.
Что же я
° ° °
Три новые черные родинки навылет, насквозь, по форме безукоризненно.
В голову, в грудь, между ног, где у тебя проросла кровавая лилия.
Последний штрих Микеланджело, продолжение хлопковой линии белой рубахи и захлопнутых глаз.
Моя боль на зубах скрежещет сахаром, панихидой и литией. Выстрелы рекошетят в создателя, бездвижные сердечные клапаны дочери стучат в животе матери. Но только отчасти.
От другой части я слеплю себя заново, выстрою палки, наращу тело, мышцы, замажу раскаянием острые складки. Дорогой Виктор, пришло время вяжущего дёсны признания,
Тварь побеждает только в случае отсутствия матки
На залеченном теле творца.
До того, как откололось плечо от моей человеческой статуи, было что-то еще.
Кусок мяса с подошвы Христа, который я трахнула, чтобы стать твоим безликим создателем.
Матерью первой свободной женщины, голоса политической партии, гения нашего времени, вечной девственницы, не откусившей яблока.
Я наполнила твою черепную коробку, всё было выверенным механизмом.
Трубкой, которую вставляют в трахею.
Туннелем капельницы, качающим наркоту по венозным канатам.
Я могу затянуть их потуже.
В этом доме все ножницы спрятаны для сохранности стенок моего божественного сосуда.
Мраморной девушки, которую каждый вечер купаю в ванной из молочных желез.
Целую каждую родинку, мной нарисованную (в лоне между верхними позвонками, под костяшкой безымянного пальца).
Лечу языком порезы лживо случайные.
Твое вранье мне обходится осколком на кафеле, уродливой дыркой на поле груди.
Un, deux, trois
Un, deux, trois
Семь лет назад я научила не наступать на пятки во время ритуального вечернего вальса.
Две женщины в черном повторяют круги охрипшего диска.
Фрейд между ног, Ницше в сердце, Маркс в мыслях.
Разглядывая в зеркальце клитор ты должна помнить, что он означает.
Нам не нужен никто.
Ни случайно, ни как симптом человеческой слабости.
На статуи смотрят, молятся, восхищаются.
Их не касаются, не оставляют горячие масляные отпечатки. Следы, что кто-то здесь был, кроме меня.
Все читают сигнал - глубокие полумесяцы на сухой шее, незажившие пещеры, в которых тебе не укрыться,
Когда я вдавливаю голову в стену.
Она мажется по обоям,
Застывает, как волна межреберной складки.
Этого хотел твой мальчик?
Статуи не чувствуют оргазмов.
Ради отсутствия чего-то он взял чужое,
Не спрашивая. Не зная, что ты решила играть на натянутых сухожилиях матери. Проглотить его слюни вкуса предательства, смаковать и облизываться, обвить наше тело паутинами трещин. Раздробить на пульсации, вытолкнуть из организма
Ради единоличной победы.
Это то, чего ты хотела.
Быть невидимой и свободной.
Но кем тогда стала бы я?
Виктором Франкенштейном, лопнувшим гелиевым шариком, трапециевидным куском резины, выветренным запахом нефти твоих волос, подушкой, сохраняющей маску лица, молитвой деве, единственной, в которую верила, потому что она была матерью своего собственного воплощения.
Девочка моя, что же ты сделала.
Что же я
° ° °
Три новые черные родинки навылет, насквозь, по форме безукоризненно.
В голову, в грудь, между ног, где у тебя проросла кровавая лилия.
Последний штрих Микеланджело, продолжение хлопковой линии белой рубахи и захлопнутых глаз.
Моя боль на зубах скрежещет сахаром, панихидой и литией. Выстрелы рекошетят в создателя, бездвижные сердечные клапаны дочери стучат в животе матери. Но только отчасти.
От другой части я слеплю себя заново, выстрою палки, наращу тело, мышцы, замажу раскаянием острые складки. Дорогой Виктор, пришло время вяжущего дёсны признания,
Тварь побеждает только в случае отсутствия матки
На залеченном теле творца.
этой ночью
ты плачешь или это от дыма
это от дыма
от принятия на руси христианства
от камней, разрезающих пятки
от жара твоей косточки на коленке
от кратера на моем запястье - поцелуя ярилы
сегодня их ночь с перуном
я их благословила
а они меня
на слияние
и (само)сожжение
собственной ментоловой сигаретой, разделенной с тобой
твоя юбка ласкает костер
а моя вплавляется в ноги,
врастает корнями
бурлит, приспосабливается, становится вторым слоем,
картографией местности
нашей карнавальной оргической ночи
— сегодня всё можно
сегодня и дочки с отцами
и матери с сыновьями
дьяволы лижут общую сажу с богами
сегодня нам позволено обменяться телами
я стану невинной невестой.
девицей, забравшей голосовые связки у мамочки сатаны
что хочешь спросить? вы же хотели, чтобы я говорила. наслаждайтесь новенькими скрипящими связками.
во мне чужое хорошо приживается.
ты это поняла, пока плела венок из мостов моего мозга
латеральной границей служит искусственно проводимая линия
через корешки тройничного и лицевого
нерва
понятно, какого черта я нерв-ная
какого черта я истеричка
посмотрим, чей венок проглотят морщины речных берегов.
я не боюсь погружения в темные воды
в черную кровь славянской культуры
ненасытных костров
злых болеющих снов
грифельных сестер из песков,
оставляющих на своих животах следы кулаков на звездную память.
ревность - это треснувшая в улыбке губа, нижняя граница любви - ей только ей служа
я выбрала ведьму для последнего ритуала
сегодня всё можно
ты зря так сказала
ведьма из тряпок, забита камнями, отдана формалину реки
в которую все мы вошли
с надетыми кандалами
на горло.
ведьма должна быть антропоморфной.
последнее движение кадыка
(да, он у женщин есть тоже)
ради вопроса
достаточно ли
антропоморфна
моя неродная сестра
со следами твоего языка
на нашей общей нетлеющей коже
ты плачешь или это от дыма
это от дыма
от принятия на руси христианства
от камней, разрезающих пятки
от жара твоей косточки на коленке
от кратера на моем запястье - поцелуя ярилы
сегодня их ночь с перуном
я их благословила
а они меня
на слияние
и (само)сожжение
собственной ментоловой сигаретой, разделенной с тобой
твоя юбка ласкает костер
а моя вплавляется в ноги,
врастает корнями
бурлит, приспосабливается, становится вторым слоем,
картографией местности
нашей карнавальной оргической ночи
— сегодня всё можно
сегодня и дочки с отцами
и матери с сыновьями
дьяволы лижут общую сажу с богами
сегодня нам позволено обменяться телами
я стану невинной невестой.
девицей, забравшей голосовые связки у мамочки сатаны
что хочешь спросить? вы же хотели, чтобы я говорила. наслаждайтесь новенькими скрипящими связками.
во мне чужое хорошо приживается.
ты это поняла, пока плела венок из мостов моего мозга
латеральной границей служит искусственно проводимая линия
через корешки тройничного и лицевого
нерва
понятно, какого черта я нерв-ная
какого черта я истеричка
посмотрим, чей венок проглотят морщины речных берегов.
я не боюсь погружения в темные воды
в черную кровь славянской культуры
ненасытных костров
злых болеющих снов
грифельных сестер из песков,
оставляющих на своих животах следы кулаков на звездную память.
ревность - это треснувшая в улыбке губа, нижняя граница любви - ей только ей служа
я выбрала ведьму для последнего ритуала
сегодня всё можно
ты зря так сказала
ведьма из тряпок, забита камнями, отдана формалину реки
в которую все мы вошли
с надетыми кандалами
на горло.
ведьма должна быть антропоморфной.
последнее движение кадыка
(да, он у женщин есть тоже)
ради вопроса
достаточно ли
антропоморфна
моя неродная сестра
со следами твоего языка
на нашей общей нетлеющей коже
tu alma es mía
I.
это самоинтоксикация
нитки торчат из моей памяти
необработанные
за уши спрятанные
кем я была с шести до шестнадцати
я выросший крошка цахес,
сменивший имя на циннобер
я ебаный дориан грей
если не боишься войти
в чертоги моей головы
надень ковбойские сапоги
там ковер из стёкол
для моих одиноких танцев
а ты смогла бы только
залить всё хлоргексидина биглюконатом
растворить до первого круга
занести руку на мою единственную работу
я устала
я смертельно устала
искать золотые прожилки в груде черного мрамора
он поддается ручной отточке
но эти руки должны обесточить
какого-то бедолагу
кому нужнее, тот должен взять
а потом я танцевала
там, где больше никто бы
не смог танцевать
II.
совершенные воры
облизанные мазутом и сажей
играют на доске уиджа ценой красоты
а уроды, не спускавшиеся
в шахты своей преисподней
называющие рабство любовью,
не заметят пропажи
хочешь знать, что я украла?
спустись
смакуя и расширяя усилие
босой ноги
не хочу я сердце, оставь себе
пусти пальцы в левый карман
там измякшее тело твоей души
слившееся с моей собственной
в экстатическом поцелуе
под обломками снесенной башки
tu alma es mía
а потом танцевала ты
I.
это самоинтоксикация
нитки торчат из моей памяти
необработанные
за уши спрятанные
кем я была с шести до шестнадцати
я выросший крошка цахес,
сменивший имя на циннобер
я ебаный дориан грей
если не боишься войти
в чертоги моей головы
надень ковбойские сапоги
там ковер из стёкол
для моих одиноких танцев
а ты смогла бы только
залить всё хлоргексидина биглюконатом
растворить до первого круга
занести руку на мою единственную работу
я устала
я смертельно устала
искать золотые прожилки в груде черного мрамора
он поддается ручной отточке
но эти руки должны обесточить
какого-то бедолагу
кому нужнее, тот должен взять
а потом я танцевала
там, где больше никто бы
не смог танцевать
II.
совершенные воры
облизанные мазутом и сажей
играют на доске уиджа ценой красоты
а уроды, не спускавшиеся
в шахты своей преисподней
называющие рабство любовью,
не заметят пропажи
хочешь знать, что я украла?
спустись
смакуя и расширяя усилие
босой ноги
не хочу я сердце, оставь себе
пусти пальцы в левый карман
там измякшее тело твоей души
слившееся с моей собственной
в экстатическом поцелуе
под обломками снесенной башки
tu alma es mía
а потом танцевала ты
❤4
эй ты, девка на кладбище,
что ты знаешь о моей матери?
кому ты молишься?
ради кого делишь постель с дьяволом?
стой так, мне нравится,
как греет солнце, выглядывающее
из трещин твоего лица
—
Мы называем святыми тех, под кем горят города.
Тех, чей позвоночник - розарий
Розарий без светлых тайн.
Потому что нововведения отторгаются организмом.
Я себя отвела на шунтирование коронарных артерий.
Если чтобы тебе молиться
нужна перестройка сердца,
я засуну в розетку вену,
залью кислотой глазницы
и заставлю кровь искать обходные пути.
Разбить фарфоровое лицо,
стать прихожанкой твоего храма.
Я буду мозаикой Гауди, невестой Чайковского и женой Чингисхана.
Лишь бы в твою руку вложить
догорающий факел
И в ведро нацедить то,
из чего состою на восемьдесят процентов.
Возьми до последней капли.
Если я молюсь из страха
перед седьмым кругом ада
или перед десятым ударом -
Сожги меня там, заставь вылакать содержимое чаши.
В аптечке есть регидрон,
купленный на мое первое расставание.
Но на годовщину
я обойду каждую
из ста пятидесяти могил
твоего некрополя
и поцелую зашитым нитками ртом.
—
ты полюбила трещины.
тело, разрушенное до основания,
путающее насилие с объятием,
ради молитвы женщине,
которая..
всё таки,
что ты знаешь о моей матери?
что ты знаешь о моей матери?
кому ты молишься?
ради кого делишь постель с дьяволом?
стой так, мне нравится,
как греет солнце, выглядывающее
из трещин твоего лица
—
Мы называем святыми тех, под кем горят города.
Тех, чей позвоночник - розарий
Розарий без светлых тайн.
Потому что нововведения отторгаются организмом.
Я себя отвела на шунтирование коронарных артерий.
Если чтобы тебе молиться
нужна перестройка сердца,
я засуну в розетку вену,
залью кислотой глазницы
и заставлю кровь искать обходные пути.
Разбить фарфоровое лицо,
стать прихожанкой твоего храма.
Я буду мозаикой Гауди, невестой Чайковского и женой Чингисхана.
Лишь бы в твою руку вложить
догорающий факел
И в ведро нацедить то,
из чего состою на восемьдесят процентов.
Возьми до последней капли.
Если я молюсь из страха
перед седьмым кругом ада
или перед десятым ударом -
Сожги меня там, заставь вылакать содержимое чаши.
В аптечке есть регидрон,
купленный на мое первое расставание.
Но на годовщину
я обойду каждую
из ста пятидесяти могил
твоего некрополя
и поцелую зашитым нитками ртом.
—
ты полюбила трещины.
тело, разрушенное до основания,
путающее насилие с объятием,
ради молитвы женщине,
которая..
всё таки,
что ты знаешь о моей матери?
❤9🕊8💔2
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Волны
небесное тело
Мария Добрынина, ред. Лана Ленкова (29.08.2026)
❤15💔4
última voluntad
в семь лет мои ноги остались
на траве барселоны
бег босиком по скользкому
бицепсу времени
где страшно жмут туфли,
а ток только в потенциале.
у меня был тридцать шестой размер
значит сейчас
шестьдесят второй
если задрать голову можно заметить электрические структуры,
расползающиеся по нижнему слою неба
разрастающиеся палачи на замену
апельсиновой мякоти солнца,
протекшей через макушки
в нас
я сидела на статуе la pareja
между мужчиной и женщиной
без рук
как между мамой и папой,
если бы мы были какой-то другой семьей
для их любви не нужны руки
только море
только трава
по которой я бегала босиком
когда нашла презерватив
и спросила у мамы что это
она ответила - форма любви
мы покрылись морщинами тогда же
просто не заметили
ток постреливал сверху,
седлал лопатки, пробирался под сетчатку тупых и счастливых глаз
чтобы потом они ахуели
и стали полностью импотентны
вы знали, что я не умею плакать уже год?
теперь мне пишет виктор из барселоны
хочу его обнять или удалить чат у двоих
виктор, подари мне меч немезиды,
я все исправлю я разрублю эту сеть,
от неё останутся уставшие нитки
и чувство вины плевать что фальшивое
ты ответил что это тоже насилие
ответил бы если бы я захотела спросить
когда стоишь у ворот вельзевула
пахнет вопросом за что ты сюда
как будто им нужен повод.
или ищут сенсацию дня, но тогда
хотелось бы потянуть
на сенсацию года
я бы лучше призналась, что убила сукиного сына, грабанула монетный двор, трахалась с кем не следует.
неловко говорить ПРОСТО ПОКАЗАЛОСЬ НА ПАРУ СЕКУНД ЧТО Я ЖАННА Д’АРК
попыталась разрезать небо,
чтобы нас всех
отыметь
одернуть
обесточить
очистить
отмыть
отмолить
он замер бы на секунду и расщепился, отправив меня назад
заплакать хотя бы от смеха
заплакать хотя бы от смеха
моё última voluntad
в семь лет мои ноги остались
на траве барселоны
бег босиком по скользкому
бицепсу времени
где страшно жмут туфли,
а ток только в потенциале.
у меня был тридцать шестой размер
значит сейчас
шестьдесят второй
если задрать голову можно заметить электрические структуры,
расползающиеся по нижнему слою неба
разрастающиеся палачи на замену
апельсиновой мякоти солнца,
протекшей через макушки
в нас
я сидела на статуе la pareja
между мужчиной и женщиной
без рук
как между мамой и папой,
если бы мы были какой-то другой семьей
для их любви не нужны руки
только море
только трава
по которой я бегала босиком
когда нашла презерватив
и спросила у мамы что это
она ответила - форма любви
мы покрылись морщинами тогда же
просто не заметили
ток постреливал сверху,
седлал лопатки, пробирался под сетчатку тупых и счастливых глаз
чтобы потом они ахуели
и стали полностью импотентны
вы знали, что я не умею плакать уже год?
теперь мне пишет виктор из барселоны
qué coño pasa en tu país? хочу его обнять или удалить чат у двоих
виктор, подари мне меч немезиды,
я все исправлю я разрублю эту сеть,
от неё останутся уставшие нитки
и чувство вины плевать что фальшивое
ты ответил что это тоже насилие
ответил бы если бы я захотела спросить
когда стоишь у ворот вельзевула
пахнет вопросом за что ты сюда
как будто им нужен повод.
или ищут сенсацию дня, но тогда
хотелось бы потянуть
на сенсацию года
я бы лучше призналась, что убила сукиного сына, грабанула монетный двор, трахалась с кем не следует.
неловко говорить ПРОСТО ПОКАЗАЛОСЬ НА ПАРУ СЕКУНД ЧТО Я ЖАННА Д’АРК
попыталась разрезать небо,
чтобы нас всех
отыметь
одернуть
обесточить
очистить
отмыть
отмолить
он замер бы на секунду и расщепился, отправив меня назад
заплакать хотя бы от смеха
заплакать хотя бы от смеха
моё última voluntad
игрушки для девочек
еби меня свет из меня
посыпятся пули
army of me
(а.мистриди)
смотри смотри на мой габитус
я знаю она знает что нравится
повтори попытайся
смотри внимательно
можно кончить наблюдая за тем
как она играет в меня серьезно
ныряет и отлетает
весь мир хочет, чтобы я была рядом
поспорим со временем
кто первый усядется
на коленки к блудному папочке гааад
i know that I was made to divinize
я не шлюха на раз
я лабиринт из сна когда дергаешься
и плачешь не раздирая век
оголтелый бег с бинтом на глазах
по колючим внутренностям
в тело вбит горный хребет
хребет обезумия
античастица-двойник
её лицо совершенно такое же
но я заменила сердце на что-то получше
трюковая порука
не бойся
я безоружная
выиграю с большим отрывом
в глотку влезет ака фоти сэвэн
но существует голодный рефлекс
поэтому я дрочу на трюки
возносящие на высоту, где её не будет
и это отсутствие сверкает там наверху
чего ради?
ради игры
fake it
родит себя заново
until you make it
кажется бог это сталкер
как еще объяснить затылочное дыхание
одного воздуха ей недостаточно
мое означающее выталкивает из пор кислород пользуйтесь
единственным что можно иметь
FAKE ME
FAKE ME
высосать до пустыни
до оболочки с отблеском глицерина
короли нулевой степени
не нужно лгать
чтобы складываться в журавлика
и затыкать собой жерла
скулящих стволов
всегда not enough.
ганнибал лектер девочка сожри уже сожри деву марию меня сожри
обещаю несварение и заворот мозга
лицо растекается
газпром. мечты сбыв
ай йа и спереди и сзади
она хочет блевать моими словами
что ж нож
в левую руку
машенька подана к столу
не бойся
я безоружна
мы знаем кто выиграет
БЕЗНАРУ
-ЖНА
я
еби меня свет из меня
посыпятся пули
army of me
(а.мистриди)
смотри смотри на мой габитус
я знаю она знает что нравится
повтори попытайся
смотри внимательно
можно кончить наблюдая за тем
как она играет в меня серьезно
ныряет и отлетает
весь мир хочет, чтобы я была рядом
поспорим со временем
кто первый усядется
на коленки к блудному папочке гааад
i know that I was made to divinize
я не шлюха на раз
я лабиринт из сна когда дергаешься
и плачешь не раздирая век
оголтелый бег с бинтом на глазах
по колючим внутренностям
в тело вбит горный хребет
хребет обезумия
античастица-двойник
её лицо совершенно такое же
но я заменила сердце на что-то получше
трюковая порука
не бойся
я безоружная
выиграю с большим отрывом
в глотку влезет ака фоти сэвэн
но существует голодный рефлекс
поэтому я дрочу на трюки
возносящие на высоту, где её не будет
и это отсутствие сверкает там наверху
чего ради?
ради игры
fake it
родит себя заново
until you make it
кажется бог это сталкер
как еще объяснить затылочное дыхание
одного воздуха ей недостаточно
мое означающее выталкивает из пор кислород пользуйтесь
единственным что можно иметь
FAKE ME
FAKE ME
высосать до пустыни
до оболочки с отблеском глицерина
короли нулевой степени
не нужно лгать
чтобы складываться в журавлика
и затыкать собой жерла
скулящих стволов
всегда not enough.
ганнибал лектер девочка сожри уже сожри деву марию меня сожри
обещаю несварение и заворот мозга
лицо растекается
газпром. мечты сбыв
ай йа и спереди и сзади
она хочет блевать моими словами
что ж нож
в левую руку
машенька подана к столу
не бойся
я безоружна
мы знаем кто выиграет
БЕЗНАРУ
-ЖНА
я