Замечаю, как последние дни меняется эмоциональное состояние: от радости и спокойствия до сжимающего сердце страха и мучительной тревоги. Я не понимаю, в связи с чем это происходит. Разум пытается объяснить, найти причины и следствия, начиная от таинственных процессов биохимии внутри моего тела, раскачивающих самочувствие, до попыток связать состояние с внешними событиями, вроде прошедших выборов, под влиянием которых я нахожусь. И, конечно, бесконечный процесс рефлексии: безуспешных усилий психологизировать, осмыслить то, что творится у меня внутри. Во всем этом я начинаю закапываться и вязнуть, а понимание ускользает все дальше.

Сейчас, шагая по мостовой, я думаю о том, что объяснения лишь уводят меня в сторону от себя, а внутренняя жизнь, представленная неприятными эмоциями заслуживает быть принятой такой, какой она сейчас для меня является, не пытаясь редуцировать до разъяснительных конструкций то, что оказывается чем-то большим. Наверное, я бы сравнил это с погодой, контролировать которую не в моей власти. Серость сменяется солнцем, дождь в моей душе заканчивается, облака плывут, не останавливая свое движение, чувства перетекают друг в друга, а холод становится теплом. И это все про жизнь.

Про самообман и честность в терапевтических отношениях

Всем нам свойственно представлять себя в лучшем свете. И далеко не всегда это соответствует правде, хуже, когда это становится самообманом. Иллюзиями, в которых можно пребывать достаточно долго. В терапии бывает заметно, как клиенты, рассказывая о своей жизни, создают весьма удобную историю, в которой выглядят весьма неплохо. Но дело в том, что такой приятный на себя взгляд может закрывать важные аспекты существования человека. Например, последствия поступков, выборов и поведения.

Поэтому, на мой взгляд, не стоит торопиться соглашаться со всем, что транслирует клиент. Да и вообще, всегда соглашающийся человек не выглядит искренним, пускай и кажется удобным. Я стараюсь показывать свою готовность быть честным, хоть и не всегда это бывает приятно для меня и человека напротив. На мой взгляд, когда такая возможность есть в терапевтических отношениях - это указывает на их зрелость. Что, несмотря на нашу разность, мы смогли создать пространство, где есть место искренности.

Конечно, расставание с иллюзиями бывает болезненным и неприятным, вызывая закономерное сопротивление, но здорово, когда терапевтический альянс дает возможность мне помочь увидеть человеку, как он сопротивляется, не желая посмотреть на неприятную правду и соприкоснуться с реальностью. Что позволяет клиенту увидеть свою жизнь шире и лучше понять себя. Порой, чтобы клиент мог воспринимать это как помощь, а не обвинения или нападки, требуется достаточно много времени.

Мне вспоминается случай, когда ушло 2+ года работы для построения таких доверительных отношений, в которых постоянно спорящий, обвиняющий всех и вся клиент смог услышать и увидеть насколько поверхностный такого рода контакт. Что правота, которую он вечно доказывал, на самом деле является весьма пустой затеей, лишающей его близких отношений, в которых он нуждался, но не желал этого признавать.

Конечно, для подобной конфронтации требуются хорошие терапевтические отношения. И мне бывает весьма непросто решиться сказать человеку нечто такое, что может причинить ему боль. К тому же, это бывает рискованно, можно схлопотать в ответ, услышать обвинение в предательстве или непонимании, которое может быть вполне правдивым. Например, если привыкший рядиться в одежды жертвы человек вдруг слышит о своей роли и ответственности. Здесь важно не перестараться в поисках истины, ведь чего ради нужна правда, когда сказанное разрывает ткань отношений.

И опять вспоминается давняя история, когда клиентка, с которой мы работали больше года, а наш терапевтический альянс я расценивал как весьма прочный, прервала терапию из-за того, что я назвал вещи своими именами. Наверное, я тогда чего-то недоглядел, переоценив ее способность выдержать мою правду о ней и ее поступках.

Была ли это ошибка? Наверное, иногда я думаю об этом так. А можно посмотреть иначе. Я не могу брать на себя ответственность за другого, ведь в отношениях мы присутствуем вместе, и выстраиваем отношения мы тоже вместе. При всем желании я не могу проделать за клиента необходимую работу. Это его часть работы - прилагать усилия для того, чтобы быть с другим, которым является терапевт. Мы все другие друг для друга, а наша разность - это то, на чем отношения выстраиваются, но отнюдь не на схожести. Это тоже важный опыт, который можно вынести из терапии и перенести в жизнь - быть с инаковостью другого.

Я люблю природу, мне нравится ощущать с ней взаимосвязь, мне нравится небо и деревья, земля и вода, я люблю лес и звезды. Но еще больше я люблю описание деревьев и неба - в стихах и прозе. Я люблю переживание, которое дают страницы книг - намного больше, чем сами вещи, я люблю, как эти вещи представлены в моем сознании. Отдаляюсь ли я в этом от реальности, уходя в подполье своего разума, имея дело лишь с тенью мира, маячащего на задворках моего восприятия. Или в этом и есть суть вещей, до которой иначе дотянуться никак невозможно, кроме как через погружение в себя. Где эта реальность? Внутри, вовне, а может везде?

Так я думал, идя по заснеженному городу, ступая по обледеневшим плитам проспекта. От ветра немели щеки, откликаясь сыростью в дырявых ботинках на белой шнуровке. В лицо мне больно швыряло снежную крупу, черная куртка совсем не грела, а пятна света от фонарей расплывались в мокрых от снега очках. Было непонятно, смогу ли я выпутаться из своей истории, такой непохожей на то, о чем я мечтал. Промозглое и одинокое существование заполняло весь мой маленький мир, наливаясь болью и обидой, от чего хотелось кричать и жаловаться. Никто не знает, что происходит у меня внутри: мои переживания, надежды и чаяния надежно укрыты в костях моего скелета, облепленного плотью. Так это устроено - абсурдно и жестоко. Слишком давно и безвозвратно я остался один, погрузившись в темноту из которой нет выхода. И никакое душевное или умственное усилие этого не исправит.

Прошлое было мертво, а будущее невообразимо. Я хотел отчаяться, но для этого мне надо было испытать жалость к своей заблудившейся душе и бедному, отравленному телу. Не знаю, каким образом я здесь оказался, почему шагаю сквозь снег и непогоду, куда и зачем иду, пытаясь согреть руки в неудобных узких карманах. Что я могу противопоставить миру, которому нет до меня дела, кроме страха и злости. Где мне искать душевный покой? Нет мне утешения в утверждении того хорошего и ужасного, что я желал бы в себе видеть. Душа моя блуждает в потемках, люди чужды и непредсказуемы, а пропасть между нами кажется непреодолимой. И я продолжаю шагать, наступая в слякоть с разводами бензина, силясь понять кто я такой.

Но ведь так было не всегда, бывали и другие дни и другой город, был другой я. Я помню как в моих руках была другая ладошка. Я помню, как улыбалось мне небо, гасли и зажигались огни, мосты поднимались и опускались теплыми, пронзительными ночами, когда предметы не отбрасывают тень. Кариатиды покровительственно взирали на меня со стен, атланты заглядывали в глаза, цвели каменные цветы, мир был уютный и в нем можно было жить. Вставало солнце, шел теплый дождь, пузырились лужи, в них плескались подмигивающие русалки, а с фасадов улыбались безглазые лики. Город возвышался надо мной, обступая серыми домами, они склонялись надо мной, проливались дождем и я просыпался от крика чаек.

Не устаю удивляться тому, насколько индивидуален процесс изменений. С кем-то он скачкообразен и стремителен, как будто для его начала и выздоровления недоставало совсем небольшого вмешательства. А с кем-то трудоемок и долог, с топтаниями на месте, когда изменения надо выискивать с лупой, на фоне потока обесценивания. Где-то я вынужден прикладывать серьезные усилия, а где-то лишь дать пространство клиенту и не мешать человеку проделать необходимую работу самостоятельно. Все очень индивидуально, а это отправляет нас в пространство субъективности, потому что не бывает двух одинаковых депрессий. Одинаковы могут быть диагнозы, которые не покрывают всего разнообразия человеческого бытия.

Конечно, экспериментальная психология и «доказательная психотерапия», вкупе с объективно-научной методологией имеют место быть, да и привлекательны в качестве основания, на которое можно опереться. Но, с точки зрения смутной области субъективного, это весьма ограниченный взгляд для понимания человека. Мне кажется всегда хорошо, когда есть возможность взглянуть на феномен шире. Как с позиции объективного, так и со стороны субъективного. Не разделяя на или-или, а допуская «и и».

Проблема в том, что впадая в крайность и опираясь лишь на объективный взгляд, правила и логику, появляется риск потери своей субъективности и индивидуальности, то есть себя самого. Рассматривая себя и людей с позиции только логики, человек может начать отрицать чувства, свои и других. Чувства же отражают субъективное отношение человека и иррациональны в принципе.

Например, неприятные чувства вроде обиды могут подвергаться рационализации, с выводом о том, что вполне себе реальное эмоциональное переживание не может быть. А оно есть. И как быть? На этом может строиться эмоциональное насилие, вроде газлайтинга, когда человеку последовательно и логически доказывается то, что его чувства неадекватны, чрезмерны либо не имеют права быть. Кстати, интересно то, что логика тоже штука весьма ненадежная, так как в споре можно логически доказать полярные точки зрения.

Я думаю, что с потерей индивидуальности происходит утрата ответственности за собственную жизнь, как следствие, происходит потеря возможности установления глубоких и значимых отношений с другими, а настоящая близость становится недоступна. Близость требует присутствия как минимум двух разных субъектов/индивидуальностей, иначе это становится похоже на объектные отношения, где другой выступает в качестве объекта, служащего средством удовлетворения потребностей. Не зря, наверное, настаивающие на биологическом взгляде, отличаются нездоровой склонностью к цинизму.

Когда же, например, с помощью психотерапии, человек начинает всматриваться в себя, признавая внутреннюю реальность, представленную эмоциями и чувствами, восстанавливая и укрепляя контакт с самим собой, тем самым, он начинает утверждать себя и свою индивидуальность. Тогда, можно обнаружить, что естественным образом он вступает в более эмоционально близкие отношения, в которых собственные чувства играют такую же важную роль, как и желания других. А это качественно иной уровень контакта, приносящий удовлетворение и смысл.

Паузы в терапии

Являются одним из способов работы, причем многие люди испытывают неловкость, когда паузы возникают. Клиенты, особенно, тревожные могут совершенно не выдерживать пауз, даже микроскопических, заполняя их говорением. Либо, терапевты бывают не способны молчать, как будто в молчании может произойти нечто страшное. Казалось, говорим - работаем, но это не совсем так. Я уверен, что не стоит отказываться от пауз, как способа работы.

Мне нравится ориентироваться на слова Дж. Бьюдженталя о том, что если терапевт говорит больше 20% времени - это плохо. Значимость пауз трудно переоценить - это важнейший навык и способ быть в диалоге с клиентом. Это проявляется в отношениях с близкими людьми, когда совместное молчание может быть очень выразительным и глубоким. Поэтому, в терапии стоит уметь принимать возникающие паузы, либо создавать их, выбирая промолчать, не реагируя.

Показывая клиенту, что в паузах нет ничего плохого, мы учимся вместе молчать. Это может углублять отношения и нашу связь. Давая возможность глубже погрузиться в себя, размышляя дальше и дольше. Конечно, пауза паузе рознь. Молчание бывает пустое и наполненное. И это чувствуется: имеет значение то молчание, в котором что-то происходит. Как терапевт я могу свериться, что это для клиента и какая это для него пауза. Отдать ему ответственность за прерывание молчания. В практике и опыте у каждого терапевта есть паузы разной длительности. От нескольких минут до часа. Вспоминается клиентка, с которой мы сидели молча почти всю сессию - 50 минут.

Я думаю, что терапия происходит и в молчании. Как бы общение без слов, в котором может быть больше интенсивности, чем в вербальном взаимодействии. Например, те 50 минут были очень выразительны и красноречивы. Ведь слова часто снимают напряжение и выводят глубину на поверхность.

Интересно, как вы воспринимаете молчание и паузы в диалоге?

Как было на самом деле?

Это вопрос, которым задаются многие клиенты, обращаясь к своему прошлому, например, опыту детско-родительских отношений. Часто возникают сомнения в достоверности своих воспоминаний: а не искажаю ли я чего-то или додумываю? Особенно, к подобным опасениям склонны люди, руководствующиеся исключительно объективным взглядом на вещи, словно существует некая правильная истина. Здесь можно разглядеть слабое место западной мысли, согласно которой субъект отделяется от объекта, который он исследует. При этом происходит зависимость субъекта от объекта, то есть субъект считается истинным, если истину представляет относящийся объект.

Последствия такого мышления можно часто наблюдать у людей, обращающихся за психологической помощью из-за невротического напряжения, вызванного несоответствием различным нормам и ожиданиям. Грубо говоря, есть некие здоровые, успешные, нормальные люди, а я таковым не являюсь и значит со мной что-то не так. При этом собственная индивидуальность/субъектность закапывается в угоду объективности. С точки зрения истины субъективной же, субъект не может быть отделен от объекта и значение имеет характер отношения субъекта к объекту, определяющий истинность самой личности.

В психотерапии такой экзистенциально-феноменологический подход, на мой взгляд, важен чрезвычайно, так как освобождает от необходимости понять субъекта на основании внешних объектов, то есть помещать живого человека в прокрустово ложе какой-либо объясняющей психологической теории. Это открывает субъективную реальность другого, показывая, что такого рода реальность может быть истинной, даже в случае противоречия объективным фактам.

Фрейдом было сделано открытие, согласно которому многие его пациенты часто основывали свои воспоминания о насилии на субъективных фактах, хотя в действительности насилия не происходило. То есть ключевым было то, КАК пациент на насилие реагирует, даже случившееся в фантазии, а не было ли это в действительности. Поэтому, взгляд с позиций субъективности дает большое пространство для исследования внутренних процессов, а вопрос было ли это объективно в действительности «на самом деле» лежит совсем в другой плоскости.

Продолжение ☝🏿

Дело в том, что для человека значение объективного или вымышленного факта зависит от отношения к этому факту. Отношение присутствует всегда и нет ни одной экзистенциальной данности, которая не включала бы в себя отношения.

Например, сейчас мне на глаза часто попадаются эксперты по сексу, сексологи и различные на этот счет обучения. Очевидно, что там даются некие объективного характера знания, которыми специалист может в работе руководствоваться. Что само по себе интересно и приносит пользу.

Но стоит нам обратиться к конкретному человеку, в контексте его сексуальной жизни или трудностей с этим сопряженных, то объективные знания становятся зависимы от значимости отношений между этим человек и его сексуальным партнером, которые несут определяющий характер. Игнорирование же этого фактора приведет не только к отклонению от субъективного переживания данного человека, неправильному диагнозу или симптоматическому лечению, а к потере способности видеть реальность.

Незнание и экзистенциальная терапия

Что же такое экзистенциальная терапия, могут спрашивать клиенты. Вопрос, подразумевающий разные ответы, т.к. существует разное количество вариантов экзистенциальной терапии. Даже, в рамках определенной модели есть что-то личное, привносимое каждым автором. Поэтому, правильного ответа не существует. Вспоминая Спинелли, не так уж важно, что такое экзистенциальная терапия, намного важнее то, как быть экзистенциальным терапевтом конкретно мне самому: каким я являюсь, определяя себя таким образом, свое бытие, в чем проявляется моя позиция? Все это неизбежно связано с личностью и терапевтическим мировоззрением, системой внутренних установок. Самая принципиальная установка, лежащая под моими попытками помочь - это незнание.

В работе я стараюсь помогать исходя не из знания, а из стремления понять, почувствовать, как быть с другим, чтобы это было для него терапевтично. Фокус внимания я стараюсь держать не на том, что надо делать, а как создавать отношения, чтобы они были помогающими. Это про способ бытия с другим, а не делание с ним чего-либо. Понятное дело, что мы не выбираем делать или быть - все это уже есть, но я могу выбирать, на чем ставить акцент.

Традиционная модель терапии связана с установкой на делании, то есть помогать, значит делать что-то для другого. Сначала диагностика, чтобы понять с чем делать и объяснением, т.к. от этого зависят способы помощи. По сути, такой поиск и назначение психологических таблеток, соответствующий ожиданиям, с которыми обычно приходят клиенты. Это преобладающая, медицинская модель терапии, которая не подразумевает совместного исследования, основывающаяся на некоем знании, предполагающем близость к истине и экспертность специалиста.

Такое мировоззрение подразумевает привычку опираться на знание. Но совместный поиск, который предлагает экзистенциальный подход подразумевает незнание терапевта - это одна из базовых установок моего мировоззрения, обрекающая меня (да и клиента, прости господи) на неопределенность: а если не найдем? Что тут скажешь, остается только пробовать, психотерапия - это проба, ведь я не могу давать гарантий, дающие же, скорее врут, либо пребывают в самообмане и бог его знает, что лучше.

Если терапевт специалист и эксперт, то определенно это человек знающий, чего ожидает его клиент. И как тут скажешь клиенту, что я “не знаю”. Это порождает озабоченность достаточностью своих знаний, а работает ли терапия, а действительно ли я помогаю и пр. Все эти вопросы и сомнения, на мой взгляд, связаны с медицинской моделью терапии, которая глубоко противоречит позиции экзистенциального терапевта.

В своей работе я стараюсь быть ближе к человеку, а не своей экспертности. Для меня вопрос помощи другому состоит не в делании, а в понимании, которое является не результатом, а процессом - быть в понимающем отношении к человеку. Чтобы действительно понять другого, мне приходится быть в незнании, оставляя свои представления. Это попытка понять, как это для меня то, что для него. Таким образом мы продвигаемся к большей ясности.

Тем самым, клиент начинает лучше понимать себя, двигаясь к большей осознанности. Чем больше ясности внутри, тем меньше неопределенности и тревожности. Чем меньше тревожности, тем меньше симптомов. Чем больше понимания себя, тем больше возможностей для подлинного бытия. Чем в большем соответствии с собой я живу, тем больше удовлетворенности жизнью, осмысленности, наполненности и гармонии.

В этом и состоит большая часть ответа на вопрос, что значит быть экзистенциальным терапевтом - быть феноменологическим, пытаясь понять опыт другого.