Аврам поверил Господу, и Он вменил ему это в праведность (Быт.15:6).

Когда же вывели их вон, то один из них сказал: спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть (Быт.19:17).

И сказал Иосиф: не бойтесь, ибо я боюсь Бога; вот, вы умышляли против меня зло; но Бог обратил это в добро, чтобы сделать то, что теперь есть: сохранить жизнь великому числу людей (Быт.50:19-20).

Согласно Климакусу-Кьеркегору, сущность человека состоит в экзистировании — пребывании в становлении в качестве субъективного. Субъективность предполагает наличие у человека глубоко личного отношения к чему бы то ни было, неравнодушие. Чтобы экзистировать в полной мере, недостаточно просто существовать, присутствовать в действительности: свою субъективность нужно развивать и углублять, т.е. постоянно находиться в непрерывном напряженном процессе постижения себя в качестве субъективного и пребывающего в становлении. Когда экзистирующий индивид мыслит, его задача состоит именно в том, чтобы мыслить, сознавая себя в качестве экзистирующего. Пиком экзистирования является страсть; индивид должен быть бесконечно заинтересован в своем экзистировании. Многие вопросы, рассматриваемые абстрактно, обретают для заинтересованного экзистирующего индивида бесконечную важность, так как касаются непосредственно его самого. Самым наглядным примером является рассмотрение проблемы смерти. Мы можем мыслить о смерти «объективно», как о явлении. В этом случае мы мыслим, абстрагируясь от своего экзистирования, по-настоящему же мыслить смерть значит мыслить ее внутри своего существования: мыслить не о смерти «вообще», а о своей смерти, о своей неизбежной причастности к ней. Такое мышление одновременно является и экзистенциальным действием.
Человеческий разум устроен так, что мышление всегда стремится забыть об экзистировании, поэтому развитие субъективности требует серьезного приложения сил, которое должно повторяться снова и снова, поскольку пребывая в становлении, индивид каждое мгновение подвержен перемене: «…становиться субъективным — достаточное занятие на целую человеческую жизнь; а потому с человеком ревностным не может произойти то, что случается с суетливым хлопотуном, который желает закончить свои дела в жизни прежде, чем жизнь покончит с ним самим. Такой деловой человек должен понимать, что ему нельзя пренебрегать жизнью, напротив, он обязан увидеть, что, по всей видимости, он неверно осознал жизненную задачу, ведь иначе ему было бы совершенно ясно, что жизненная задача длится столько же, сколько сама жизнь, превращаясь в задачу жить. Соответственно, если индивид понимает: становиться субъективным — его высочайшая задача, то в процессе выполнения этой задачи перед ним встают все новые и новые проблемы» [Кьеркегор 2012, 161–162].
Экзистирование в его высшем смысле характеризуется Кьеркегором как этическое и религиозное. Экзистирующий подобным образом индивид ясно сознает, что главное, а что второстепенное или безразличное; если он не будет оставлять свою тихую внутреннюю работу укоренения в субъективности, мир и его суета не смогут отвлечь его от этого. Его внутренняя глубина, его субъективность выражаются в его действиях и решениях, сама интенсивность экзистирования, порождающая их, является таким действием и решением: «…этическое не сводится к одному лишь знанию; оно есть также и действие, связанное с этим знанием, причем действие такого рода, что повторить его зачастую оказывается более трудным, чем совершить в первый раз» [Там же, 159], «тем самым мы поддерживаем этическое требование, вменяющееся экзистирующему индивиду; это требование состоит не в том, чтобы он абстрагировался от своей экзистенции, но в том, что ему нужно экзистировать, — что представляет собой также и высший интерес для экзистирующего индивида» [Там же, 308].

Кьеркегор призывает мыслить реальность предельно конкретно, что требует большего напряжения, чем абстрактное мышление. Мысля абстрактно, мы не замечаем, как «оставляем за скобками» некоторые характеристики реальных предметов и акторов. Кьеркегор же, отстаивая свою позицию, что мыслить нужно, удерживая себя в экзистировании, требует именно напряженной концентрации на реальных свойствах, поэтому субъект для него — это прежде всего субъект экзистирующий, как то имеет место в реальности.

В силу того, что человек пребывает в становлении, знание для него может быть только бесконечным приближением к абсолютному знанию, поскольку обладание им требует «завершенности» субъекта, которая недоступна постоянно пребывающему в становлении экзистирующему субъекту: «Как только бытие истины становится эмпирически конкретным, сама истина вступает в процесс становления и в свою очередь становится — по умолчанию — согласованностью между мышлением и бытием. Истина действительно такова для Бога, однако она не может быть такой ни для какого экзистирующего духа, поскольку этот дух, сам оставаясь экзистирующим, уже поэтому находится в процессе становления» [Кьеркегор 2012, 187]. «Объективное» знание действительности остается для человека только возможностью, тогда как на самом деле действительностью для него является его экзистирование: «этическое есть единственно надежное; сосредоточение на этом есть единственное знание, которое в самый последний момент не обращается в гипотезу, пребывание в нем есть единственно надежное знание, поскольку знание здесь обеспечено чем-то помимо себя самого» [Там же, 151].

Понимание истины как соответствия бытия и мышления, как мы увидели выше, согласно Климакусу-Кьеркегору, присуще только Богу (т.к. он является завершенным субъектом), а также в случае, если это соответствие понимается абстрактно как соответствие абстрактного бытия абстрактному мышлению. Однако такое определение, с точки зрения Кьеркегора, является пустой тавтологией, удвоением, «абстрактным тождеством сущности с самой собой» [Там же, 187]. Такая «абстрактная» истина может иметь значение для спекулятивного философа, который в своем мышлении отвлекается от своего экзистирования. Для индивида, заинтересованного в своем экзистировании, вопрошание об истине является вопрошанием о существовании в истине.

Без риска нет веры. Вера — это противоречие между бесконечной страстью внутреннего и объективной неопределенностью. Если я способен постигать Бога объективно, у меня нет веры…

(с) Сëрен Кьеркегор

Пассаж Унамуно касательно трагического чувства жизни:

Страдание это субстанция жизни и корень личности, ибо без страдания нет личности. Страдание универсально, и именно боль, вселенская, божественная кровь, циркулирующая во всех нас, является тем, что объединяет нас со всеми живыми существами. Если не страданием, то чем же является то, что мы называем волей?

Есть различные степени страдания в зависимости от его глубины, начиная с той боли, что плавает по поверхности моря кажимостей, и кончая вечной тоской — источником трагического чувства жизни, — которая оседает в глубинах вечности и там пробуждает утешение; начиная с физической боли, которая заставляет нас отпрянуть всем телом, и кончая религиозной тоской, которая заставляет нас припасть к груди Бога и там омыться его божественными слезами.

Тоска это нечто гораздо более глубокое, более внутреннее, и более духовное, чем боль. Обыкновенно тоска охватывает человека даже посреди того, что мы называем счастьем, и само счастье, с которым человек не может смириться и которого он страшится, вызывает в нём тоску. Счастливые люди, которые мирятся со своим призрачным, мимолётным счастьем, это, надо полагать, люди без субстанции, или, по крайней мере, не открывшие её в себе, не прикоснувшиеся к ней. Такие люди, как правило, не способны любить или быть любимыми, они живут, в сущности, не зная ни ада, ни рая.

Не существует истинной любви без страдания, и в этом мире надо выбирать: либо любовь, а значит страдание, либо счастье. А любовь не приносит нам никакого иного счастья, кроме самой же любви и её трагического утешения, каковым является надежда на основе неуверенности. Как только любовь становится счастливой, удовлетворяется, страстное желание в ней угасает, и это уже не любовь. Удовлетворëнные, счастливые, не любят; они засыпают в привычке, граничащей с гибелью. Привыкать это значит уже начинать не быть. Человек является тем более человеком, иначе говоря, тем более божественным, чем большею способностью к страданию, или лучше сказать, к тоске, он обладает.

Когда мы приходим в мир, нам предоставляется выбор между любовью и счастьем, а мы — бедолаги! — хотим и того, и другого: счастья в любви и любви в счастье. Но нам следует молить Бога о том, чтоб Он одарил нас любовью, а не счастьем, чтоб не дал нам уснуть в привычке, ведь так мы могли бы заснуть и вовсе не проснуться, потерять сознание, чтобы никогда уже не вернуть его. Надо молить Бога о способности чувствовать себя в самом себе, в своём страдании.

Что такое Рок, что такое Судьба, если не братство любви и страдания, и эта страшнейшая тайна любви, которая стремится к счастью, но, едва прикоснувшись к нему, умирает, а с нею умирает и истинное счастье? Любовь порождает страдание, а страдание порождает любовь, любовь это милосердие и сострадание, а любовь без милосердия это уже не любовь. Наконец, любовь это смиренное отчаяние.

То, что математики называют проблемой максимумов и минимумов, то, что называется законом экономии, является формулой всякого экзистенциального, то есть страстного движения. В механике как материальной, так и социальной, в индустрии и политической экономии всякая проблема сводится к достижению как можно большего полезного результата как можно меньшими усилиями, максимуме доходов при минимуме затрат, максимума удовольствий при минимуме страданий. А страшная, трагическая формула внутренней духовной жизни такова: либо максимум счастья при минимуме любви, либо максимум любви при минимуме счастья. Надо выбирать между двумя этими вещами и быть уверенным в том, что тот, кто приблизится к бесконечности любви, к любви бесконечной, приблизится к нулю счастья, к предельной тоске. И прикоснувшись к этому нулю, он оказывается за пределами этого несчастья, которое убивает.

***

Но есть нечто такое, что отзывается ещё большею тоской, чем страдание.

Один человек ожидал, что, получив страшный удар, он должен будет страдать столь сильно, что даже умрёт от мучений, а удар обрушился на него внезапно, и он едва ли почувствовал боль; но потом, когда он пришёл в себя и нашёл себя бесчувственным, его охватил ужас, ужас трагический, самый что ни на есть ужасный, и он закричал, задыхаясь в тоске: «Так значит я не существую!». Как ты думаешь, что страшнее: почувствовать боль, которая лишает тебя чувств, пронзая тебе нутро калёным железом, или увидеть, что ты, когда тебя таким вот образом пронзили, не чувствуешь никакой боли? Тебе никогда не приходилось испытывать ужас, чудовищный ужас, осознав, что нет у тебя ни слëз, ни боли? Боль говорит нам о том, что мы существуем; боль говорит нам, что существует те, кого мы любим; боль говорит нам, что существует и страдает Бог; но это боль тоски, тоски о том, чтобы остаться в живых и стать вечными. Тоска открывает нам Бога и заставляет любить Его.

Я социально неловкий

По сути феноменология изучает структуру различных видов опыта — от восприятия, мышления, памяти, воображения, эмоции, желания и воления до телесного сознания, воплощенного действия и социальной деятельности, включая языковую деятельность. Структура этих форм опыта, как правило, содержит то, что Гуссерль называл «интенциональностью», т. е. направленностью переживания на вещи в мире, — то свойство сознания, благодаря которому оно является сознанием чего-то или о чем-то. Согласно классической гуссерлианской феноменологии, наше переживание направлено на вещи — репрезентирует или «интендирует» их — исключительно через конкретные понятия, мысли, идеи, образы и т. д. Они составляют смысл или содержание соответствующего наличного переживания и отличны от вещей, которые они представляют или подразумевают.

Сущностная интенциональная структура сознания, как мы обнаруживаем в рефлексии или анализе, предполагает другие, дополняющие ее формы переживания. Таким образом, феноменология разрабатывает комплексную концепцию осознания времени (внутри потока сознания), осознания пространства (прежде всего в восприятии), внимания (проводящую различие между фокальным и маргинальным, или «горизонтным» сознанием), осознания присвоенности переживания (самосознания — в одном из смыслов), самосознания (сознания самого себя), самости в ее различных ролях (в качестве мыслящей, действующей и т. д.), воплощенного действия (в том числе кинестетического осознания собственного движения), цели и интенции в действии (более или менее эксплицитной), осознания других личностей (в эмпатии, интерсубъективно, коллективно), языковой деятельности (в том числе придания смысла, коммуникации и понимания других), социального взаимодействия (включая коллективные действия) и повседневной активности в окружающем нас жизненном мире (в той или иной конкретной культуре).

У сознательных переживаний есть уникальная черта: мы переживаем их, мы проживаем или осуществляем их. Другие вещи мира мы можем наблюдать и иметь с ними дело. Но мы не переживаем их в смысле их проживания или осуществления. Эта переживательная или субъективная характеристика — переживаемость — есть сущностная часть природы или структуры сознательного опыта: как мы выражаемся, «Я вижу / мыслю / желаю / делаю…». Эта черта является как феноменологической, так и онтологической характеристикой каждого переживания: она есть элемент того, что значит переживать переживание (феноменологическое), и элемент того, что значит быть переживанием (онтологическое).

Я давно удивляюсь тебе, глядя, как ты сладко спишь, и нарочно тебя не будил, чтобы ты провёл время как можно приятнее. И прежде, в течение всей твоей жизни, я нередко дивился, какой счастливый у тебя характер, а тем более дивлюсь теперь, при этом несчастье, как легко и сдержано ты его переносишь.

Критон, из одноимённого диалога Платона

Я как будто заново открываю для себя Платона

Критон, или О том что толпа всегда не права и не все мнения надо уважать

Постоянство, верность и искренность — вот что я называю подлинной философией

Платон в письме к Аристодору

Это если что я сам придумал, сделал, я автор, так что похвала за эту картинку должна быть в 3, нет в 10 раз больше, ставьте реакции и честно и искренне говорите, что вам понравилось

Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться: ни злым, ни добрым, ни подлецом, ни честным, ни героем, ни насекомым. Теперь же доживаю в своём углу, дразня себя злобным и ни к чему не служащим утешением, что умный человек и не может серьёзно чем-нибудь сделаться, а делается только дурак. Да-с, умный человек девятнадцатого столетия должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, — существом по преимуществу ограниченным.

Достоевский. Записки из подполья

В этих стонах выражается, во-первых, вся для нашего сознания унизительная бесцелестность вашей боли; вся, законность природы, на которую вам, разумеется, наплевать, но от которой вы всё-таки страдаете, а она-то нет.

Достоевский. Записки из подполья