О спросе и предложении


В "Началах политэкономии... " Рикардо критиковал классическое, во многом вульгарное понимание ценообразования у сородичей по экономической школе. В этом плане он был близок к Марксу (о нём как-нибудь попозже)


Схожесть эта кроется в определении истоков цен. У Рикардо первоочередную роль играют затраты на производство (у Маркса это вылилось в затраты абстрактного труда). То есть, безусловно, спрос и предложение в своём взаимодействии регулируют как цены, так и сам выпуск (норма, кол-во), но определяющую роль играет то, сколько тратится на производство. Полезность здесь является частью долгих экономических взаимоотношений

У многих домарксовских экономистов были непонятки с трудом и рабочей силой.


Так, ещё Рикардо в начале одной из своих глав "Начал...." писал: "труд, как и любой другой покупаемый и продаваемый товар... ", т.е. форма трудовых отношений воспринималась как процесс продажи труда работадателю рабочим.


В таком случае выходит схема, в которой труд как бы продаётся, но прибыль при этом есть.

Поясняю. Представим, что производительность труда работника в денежном эквиваленте равна 5$, соответственно цена этого труда есть 5$, и цена условной произведённой единицы также равна 5$. В таком случае мы получаем противоречие: производство нацелено на продажу товара на рынок (само слово товар есть продукция, созданная для продажи), но при этом оплачивается ЗП за весь произведенный товар, соответственно нет прибыли.


Это противоречие не брали в расчёт даже Маркс и Энгельс, главные борцы против "буржуазной эксплуатации", но позже, увидя реальный механизм отношений работника и работадателя, сделали его главным аргументом против капитализма


Правда кроется в следующем: если цена произведённой продукции в среднем 5$/час, то работник должен получать не все деньги. Есть разрыв между ЗП и реальной ценой труда.

А что такое ЗП в таком случае? За что деньги платят?


На это был дан ответ достаточно простой по сути, но сложный с точки зрения языка (как минимум если читать "наёмный труд и капитал " на русском) : заработная плата это цена ваших навыков на рынке, формируемая в результате борьбы работадателя и работника за большую выгоду, и позволяющая как минимум самого себя воспроизводить.

Предлагаю, в таком случае, подробнее рассмотреть взгляд Рикардо на заработную плату (он ее в некоторых переводах зовет «задельной», т.е. за дело)

Начинает он главу так:

Как и все другие предметы, которые покупаются и продаются и количество которых может увеличиваться или уменьшаться, труд имеет свою естественную и свою рыночную цену. Естественной ценой труда является та, которая необходима, чтобы рабочие имели возможность существовать и продолжать свой род без увеличения или уменьшения их числа

Далее он описывает, как измеряется «естественная цена труда». Суть в том, что набор продуктов, утоляющих жажду и позволяющих содержать себя и семью, это естественная цена труда.

С повышением цены пищи и предметов жизненной необходимости естественная цена труда поднимется, с падением их цены — упадет.

Проблема здесь кроется в восприятии самого слова «труд». Труд это процесс реализации своих навыков, а значит цена труда это меновый эквивалент произведенного блага. Соответственно, та самая «естественная» цена труда, это та цена, которая отражает затраты и полезность, то есть меновую и потребительскую стоимость труда, и эта «естественная цена труда», по сути, равна цене произведенного блага, и вышеупомянутые потребительская и меновая стоимость здесь это скорее свойство произведенного блага, но чисто математически они могут передаваться и на естественную цену труда.
Сама же формулировка Рикардо скорее подходит под более корректное определение рабочей силы, описанное мною в прошлом посте.

Размышления Рикардо о рыночной цене труда, в таком случае, логически приравниваются к рассуждениям именно что о рыночной цене рабсилы. Формулировку же он дал следующую:

Рыночная цена труда есть та цена, которая действительно платится за него в силу естественного действия отношения между предложением и спросом: труд дорог, когда он редок, и дешев, когда имеется в изобилии. Но как бы рыночная цена труда ни отклонялась от естественной цены его, она, подобно цене товаров, имеет тенденцию сообразоваться с нею

И это верно, здесь нельзя не согласиться. В общем целом, дальнейшие его рассуждения верны именно что в поправленном контексте. Их в будущем будут доводить до ума либерал Милль и коммунист Маркс

Двойственность товара

Об этом немножко я начал писать, разбирая Рикардо, и тему нужно завершить.
Товар обладает двойственной природой, объединяет в себе потребительную стоимость и объективную стоимость. Потребительная стоимость — это полезность вещи, ее способность удовлетворять человеческие потребности (например, хлеб утоляет голод, ткань защищает от холода). Она существует вне зависимости от общественной формации и составляет вещественное содержание богатства. Однако в условиях товарного производства (производства, нацеленного на продажу на рынок) потребительная стоимость становится носителем меновой стоимости — количественного соотношения, в котором потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода (например, 1 метр холста = 2 килограммам железа).

Меновая стоимость — лишь форма проявления скрытого за ней содержания: стоимости. Стоимость товара создается абстрактным человеческим трудом — трудом вообще, лишенным конкретных характеристик (плотника, ткача и т.д.). Это затрата человеческой рабочей силы в физиологическом смысле: энергии мускулов, нервов, мозга. Величина стоимости определяется общественно необходимым рабочим временем — временем, требуемым для производства товара при средних обобщенных общественных условиях производства (уровне техники, навыков, интенсивности труда).

Двойственность товара проистекает из двойственного характера труда товаропроизводителя. Конкретный труд создает потребительную стоимость (ткач ткет полотно, сапожник шьет обувь), а абстрактный труд образует стоимость. Это не два разных труда, а скорее два аспекта одного процесса.

Есть несколько форм стоимости. Простая форма: X товара А = Y товара Б (1 корова = 5 мешкам зерна). Здесь стоимость коровы выражена через зерно, которое становится эквивалентом. И полная (развернутая) форма: товар А обменивается на множество других товаров (1 корова = 5 мешкам зерна, или = 3 топорам, или = 0.2 кг серебра). Недостаток такого метода в громоздкости и отсутствии единого эквивалента(о нем кстати я тоже писал ранее).
А после идет всеобщая форма, где все товары выражают стоимость в одном всеобщем эквиваленте (5 мешков зерна, 3 топора, 10 метров холста = 1 корове). Роль эквивалента закрепляется стихийно за особым товаром.
Ну и есть еще денежная форма, в которой всеобщим эквивалентом становится золото (1 корова = 0.2 г золота). Золото превращается в деньги, кристаллизуя в себе стоимость всех товаров.

Немножко о методе

Науки есть разные, с разными объектами для изучения, категориями и т. д. При этом мы можем выделить основные принципы, которые образуют метод. К примеру факт того, что на любой объект есть его противоположность; что качественные изменения создают количественные; что исчисление, замеры и подобное происходят относительно конкретной величины, эквивалента.

Последнее в химии может зваться эталонным веществом, в политэкономии может измеряться прогрессивность относительно социально-экономического положения, либо деньги, всеобщий эквивалент, будут выступать как эталон в химии, а в физике движение предметов рассматривается относительно того, как взглянуть на предмет. Множество примеров найдём и с переходом количественного в качественное. Тезис о нахождении противоположности у объекта это и вовсе основа диалектической логики, логический вывод при изучении адаптации или прочтения одного из законов Ньютона.

То есть мы так или иначе имеем общий набор методик, которые используются в науках всецело, везде. Тот же принцип моделирования упоминается в каждом учебнике по физике, биологии, химии или географии. Не говоря уже о науках общественных.

Разные науки переплетены друг с другом. Чтобы понять процессы исторические нам нужны хотя бы основы политэкономии, чтобы в тех же рамках истории понять одну из причин расизма нужно понимать хоть как-то биологию. Чтобы понимать историю нашего становления как вида, мы читаем книжки по антропологии, заодно читая про когнитивную революцию, углубляясь в психологию и социологию. И мы заодно, так или иначе, будем иметь дело с философией. Ну и так далее.

Мир окутан синтезом мельчайших частиц, борьбой разных экономических субъектов и классов, развитием гидросферы и отражении её развития на людях и логике их поведения. Мы спорим о расах, ведении хозяйства, роли школы и государства в обществе, о прогрессе и регрессе, о финансах, о роли эмпирического и рационального, о современных технологиях и так далее. У нас есть поток различных фактов, и при их обработке мы так или иначе увидим закономерности и выработаем метод. Можно сколько угодно пытаться обойтись без метода во имя неангажированности, но процесс исследования без метода далеко вряд-ли уйдёт. Наша реальность чётко говорит нам: мир движется, все архаичное имеет в себе если не порядок, то его ростки, которые будут прорастать. Большой взрыв, вроде как вестник архаичного по своему звучанию, сформирует упорядоченную систему движения и развития материи, которую ещё нужно постичь. На этом фоне без метода нельзя обойтись. Он не просто нужен, он необходим. Он будет развиваться, меняться, эталоны будут сменять друг друга, "аксиомы" отмирать, методы реструктурироваться. Но парадигма, структура исследования, нужны.

Детерриториализация связей

Нынче, в очередную эпоху стирания национальных границ, когда местные рынки вновь открываются миру, а транснациональные корпорации несут за собой космополитизм, термин нация и все производные теряют свой смысл.

Рассмотрим поподробнее.

Где-то в середине 19 века интернационализм, в разной форме, распространял своё влияние в среде ряда мыслителей. У одних он проявлялся в идеологии открытых рынков, у других в единстве пролетариата в своей борьбе. В общем целом он был следствием вполне естественного расширения экономических связей. Крупные монополисты и государства проникали в наиболее отсталые государства ещё в средневековье. Так, многие африканские племена создавали у себя институты рабства для продажи рабов европейским гигантам. Англия, покоряя Индию, получала ресурсы для индустриализации. Но в конце 19 века мы видим не просто расширение связей, а тотальный передел мира. Африка, азия, да и во многом Америка (Северная и Южная) — все поделены и/или зависят друг от друга. Так, аргентинская экономика весь период своего процветания была в зависимости от цен на сельхозпродукцию, США целились в панамский канал, Китай мировые державы пилили как могли, захватывали портовые города для торговли, об Африке и говорить нет смысла, там не было свободного от колонизации пространства за исключением Эфиопии, которой в окружении европейских держав не удалось бы быть в изоляции.

Экономика глобализировалась. Почти весь 20 век мы видим в противостоянии околосоциалистической и западно-капиталистической систем. При этом, они охватывали и сплавливали друг с другом страны, создавая важные логистические цепочки. С крахом СССР, появлением для капиталистической мир-системы новой дешёвой рабочей силы в больших количествах, вместе с бурным развитием цифровых технологий, мы все больше могли увидеть, как связи глобализуются. Если для интернационалистов прошлого негры Африки были просто людьми, которых жалко, то сейчас среди них могут быть хорошие интернет-друзья, любимые блогеры, авторы и т.д. Мы видим всплеск нетрадиционной экономической активности. Теперь каждый школьник может скупать и перепродавать цифровые предметы, или материальные объекты, имея за собой готовую инфраструктуру. Создаётся субъектная информационная культура, англицизмы проникают в языки мира все с большей силой. Единый западный тип мышления приобретает обороты. Мы используем тонны иностранной информации, но пока ещё чаще всего на своём языке.


Нейросети набирают утопические обороты. Так, в Албании был создан министр госзакупок, нейросеть. Целью является таким образом минимизация коррупции в этой сфере.
ИИ помог определить структуру почти всех известных нам белков, причём ранее исследования шли медленно. Человечество идёт в сторону быстрого развития генной инженерии и цифровых технологий, на пути четвёртая промышленная революция, отсталые страны Африки и Азии наращивают производительные силы, а развитые коммуникации творят чудеса. Так, протесты в Непале координируются демократически через дискорд, пресекаются все чужие, и протесты устроены зумерами, это к слову о том, что молодёжь принимает в себя глобальные ценности и достижения науки.

Собственность размывается. Ещё в начале 20 века Бернштейн писал о том, как граждане развитых стран получают все больше личной собственности. Теперь этот процесс еще более быстрый. Ещё с подросткового возраста человек входит в цифровую экосистему, скупает и продает цифровые предметы, учится коммуникации.

Постепенное удешевления малых средств производства, как ПО на компе или 3D принтер есть очередной шаг в этом направлении. Мы получаем эволюционную тенденцию ко всеобщей частной собственности на средства производства, прямо противоположную марксовой.

Когда человек только-только научился изготавливать орудия труда, он вряд-ли мог подумать, в каких масштабах его потомки смогут преодолевать границы естественной среды. Проекты преобразования природы, реализация самой концепции преобразования природы, штука не новая. Иначе Венеции не было бы на карте мира.

При должном концентрировании прибавочного продукта, иначе говоря, имея много денег, человеческих ресурсов и химических наработок, преобразование природы на нужды общества — не утопия. Так, в Африке программа озеленения уже запущена. Основной проблемой африканского опыта является как и бедность стран, запустивших проект, так и коррумпированность системы.

Но мы видим главное: природные ограничения можно преодолеть. А еще легче - культурные. Термин нация с каждом новым прогрессивным рывком изживает себя как раз таки из-за факта стирания культурных границ, и больших перспектив стирания границ природных, ввиду того что озеленение и автоматическая система полива это уже реализующиеся практики.

При этом есть тенденция к демократизации социальной жизни. Безусловно, есть тому преграды. Человечество не едино, оно все еще разделено политически и экономически, и я лишь здесь пишу о тенденции.

Но было бы глупо просто писать, что вот в будущем сотрутся все национальные рамки.

Данную перспективу я вижу полезной для человечества. Автоматизация труда приводит к вытеснению труда опасного и не самого перспективного для человеческого развития. Новые уборочные, добывающие и обрабатывающие системы должны заменить человека, а человек вместе с тем иметь все подобные технологии в собственности. 3д принтеры, умные пылесосы, системы умных домов и прочее — чем еще можно осчастливить быт человека? Раньше телевизор и электричество в каждом доме казались утопией. А сколько лет не знали люди нормальную канализацию?

Технический прогресс, резкие скачки, бьют лишь в начале. Резкое изменение структуры производства/потребления, связанное с новым открытием и способом производства, бьеь по гармонии экономических процессов, но позже рынок восстанавливается. Государство чаще всего стояло за инвестициями в важные необходимые открытия и в инфраструктуру. При этом опыт государственного сектора в экономике чаще всего негативный (ссылаюсь пока что просто на Корнаи и его критику государственной экономики). Обществу кардинально вреден патернализм, ему нужно учиться самоорганизации. В таком случае государство, для ускорения прогресса, должно направлять основные свои доходы в научно-технический прогресс. Нам нужно ускорение капитализма, чтобы система развивалась в бешенных темпах. Соответственно, основные направления: генная инженерия и цифровизация, а цель: развитие биологии человека и оснащённости общества технологиями будущего, для перехода к новым состояниям.

Патернализм — это система отношений, где власти обеспечивают базовые потребности граждан в обмен на право диктовать модели поведения, как публичного, так и частного. Наверное часто слышали про выбор между хлебом и свободой. Здесь в сущности именно момент с выбором хлеба (сознательно-бессознательным)

Наверное, все слышали теорию «войны всех против всех», где государство возникло из некого общественного договора — люди согласились отдать кучу прав в обмен на стабильность и безопасность. С точки зрения антропологии, конечно, всё было совсем иначе (здесь нужно и общину изучать, и процесс ее развития,и процессы завоевания,и происхождение классов, и тд). Но сама идея обмена свободы на безопасность — ключевая для понимания патернализма.

Меня же он интересует в первую очередь с экономической точки зрения. Я уже критиковал его, противопоставляя самоорганизации. В экономике патернализм я определяю так: это полное огосударствление, подавление конкуренции, запрет на создание новых фирм и социальная политика, которая поощряет не развитие человеческих качеств, а паразитизм на социальной сфере. Если с последним всё более-менее ясно, то с конкуренцией стоит разобраться подробнее.

Возьмём для примера советскую плановую экономику. По сути, это был единый государственный капиталист, владевший всеми средствами производства. Управление было директивным. Предприятия зависели от государственных средств, их главной целью в сущности была не эффективность, а борьба за низкие плановые показатели и высокое вознаграждение. Отсюда — повальные приписки в отчётности. Попытки внедрить рыночные элементы часто приводили к ещё большему дефициту, тк искусственное создание дефицита было простым способом поднять цены.

Корень проблемы в том, что внутри этой системы не было конкуренции. Государство было единым монополистом, оно, как феодал, имело безусловное право владения землей и собственностью, а потому — неповоротливым, слепым и жестким, авториьарным, патерналистским (что самое важное конш). Главным следствием стало неработающее ценообразование. Без конкуренции между производителями, без рыночного диалога между потребителем и производителем, невозможно понять, какую цену на что ставить. Плановики в кабинетах пытались назначать цены административно, что приводило к абсурду.

Пример этого абсурда описал сам Сталин в работе «Экономические проблемы социализма в СССР»:

Беда в том, что наши хозяйственники и плановики, за немногими исключениями, плохо знакомы с действиями закона стоимости, не изучают их и не умеют учитывать их в своих расчетах. Этим собственно и объясняется та неразбериха, которая все еще сорит у нас в вопросе о политике цен. Вот один из многочисленных примеров. Некоторое время тому назад было решено упорядочить в интересах хлопководства соотношение цен на хлопок и на зерно, уточнить цены на зерно, продаваемое хлопкоробам, и поднять цены на хлопок, сдаваемый государству. В связи с этим наши хозяйственники и плановики внесли предложение, которое не могло не изумить членов ЦК, так как по этому предложению цена на тонну зерна предлагалось почти такая же, как цена на тонну хлопка, при этом цена на тонну зерна была приравнена к цене на тонну печеного хлеба. На замечания членов ЦК о том, что цена на тонну печеного хлеба должна быть выше цены на тонну зерна ввиду добавочных расходов на помол и выпечку, что хлопок вообще стоит намного дороже, чем зерно, о чем свидетельствуют также мировые цены на хлопок и на зерно, авторы предложения не могли сказать ничего вразумительного. Ввиду этого ЦК пришлось взять в свои руки, снизить цены на зерно и поднять цены на хлопок. Что было бы, если бы предложение этих товарищей получило законную силу? Мы разорили бы хлопкоробов и остались бы без хлопка.

Удивлены? Обратите внимание, чтобы установить адекватную цену, политбюро было вынуждено апеллировать к мировым рыночным ценам. И что самое забавное, Политбюро это политический орган, это не макроэкономисты, которые с ручкой и тетрадью в руках должны были цены высчитывать. Внутренний механизм формирования стоимости был мёртв.

Вторая системная проблема — информационная. Информация о реальном спросе и предложении в такой гигантской системе не успевала обрабатываться и доходить до центра. Эту проблему, кстати, хорошо понимали такие люди, как академик Глушков, предлагая создать общегосударственную автоматизированную систему управления (ОГАС). Но в закостеневшей директивной экономике, с бюрократией у власти, ОГАС был ясное дело проектом скорее негативно воспринимающимся. Так, кстати, под эгидой самоуправления, а по сути для более лёгкого перехода бюрократии в класс капиталистов, вместо одобрения ОГАСа выбрали косыгинскую модель (о которой писал Либерман).


В рыночной же экономике менеджер несёт прямую ответственность за ошибки и получает награду за эффективность. Эффективность здесь заключается в лучшем удовлетворении спроса. А поскольку есть конкуренция, приходится постоянно работать над качеством товара, чтобы удержаться на плаву. В плановой системе нерентабельные предприятия вечно висят на госсубсидиях, и вся экономика по сути становится некоммерческой. Директора не создают ценность, а осваивают бюджет и оттачивают искусство приписок.

Для поддержания жизнеспособности такой единой монополии требуется невероятный уровень технологий, чтобы сделать систему прозрачной, и жесточайшее репрессивное законодательство, чтобы подавлять неизбежные искажения. Фактически, для своего выживания патерналистская экономика вынуждена создавать антиутопию, как в 1984.

Дело в том, что именно на рубеже 1970-х советская система хозяйствования начала терять социально-экономическую эффективность. Об этом, кстати, писал Андрей Белоусов в статье «Структурный кризис советской индустриальной системы» (1995 год).

Сложившаяся советская индустриальная система имела генетически заданные пределы саморазвития, определяющие ее потенциал, и соответственно сроки и характер следующей модернизации. Эти пределы проявились в 70-х годах как ресурсные ограничения и "узлы напряженности" в структуре экономики.
Одна из очевидных причин возникшей «напряжённости» заключалась в исчерпании ресурса рабочей силы, до этого выкачивавшейся из деревни.

В этой ситуации именно вовлечение добычи и экспорта нефти в процесс обеспечения людей продуктами питания (в бОльшей степени) и потребительскими товарами (в меньшей степени) стало не ошибкой, а ключевой инновацией, которая и позволила экономике СССР просуществовать еще два десятилетия. С точки зрения существовавшего экономического механизма это было почти идеальное решение, поскольку с точки зрения макроэкономики как раз и представляло собой процесс замещения труда капиталом. Добыча нефти капиталоемка, но не трудоемка, поэтому инвестиции в нефтедобычу выглядели гораздо более эффективным способом «добычи зерна», чем вложения непосредственно в сельское хозяйство, хотя и туда деньги постоянно направлялись (только без результата).

А почему не получалось заместить труд капиталом, так сказать «обычным порядком?» Потому что в основе советской хозяйственной системы (в том виде, как ее построил Сталин в эпоху индустриализации) лежали два ключевых элемента - «мягкие бюджетные ограничения» (предприятие получало столько денег, сколько было ему нужно для функционирования, дефицитом были не деньги, а именно «фонды», т.е. объемы товаров, которые предприятие могло купить по «твердым ценам») и безразличие предприятий к производительности труда.

Как отмечал экономист Сергей Журавлев, характерной чертой позднесоветского периода стали не только рост фондоемкости продукции и падение коэффициентов выбытия элементов основных фондов, но и нарастающие ножницы в использовании мощностей топливно-сырьевых и обрабатывающих производств — первых, несмотря на возрастающие инвестиции туда, катастрофически не хватает, вторые — простаивают.

Механизмы советской экономики были заточены на расширение действующих мощностей и создание новых. Но, когда речь пошла о модернизации мощностей, отсутствие рыночных сигналов (динамика объемов спроса, уровень цен) оказалось критическим (поскольку никто не мог ни обанкротиться ни "потерять рынок", мотивация к повышению производительности за счет замены старого оборудования на новое отсутствовала). Сроки службы оборудования постоянно растягивались, устаревшие и изношенные мощности продолжали оттягивать на себя ресурсы, которых уже не хватало для вновь создаваемых производств. А взять – и остановить устаревающие производства было невозможно – все они были вписаны в «план», и их остановка грозила остановкой всей производственной цепочки.

Замещение труда капиталом в этой микроэкономической среде невозможно в принципе, и экономика должна была уткнуться в ограничение со стороны трудовых ресурсов (которые полвека казались неисчерпаемыми). Она и уткнулась. Но тут пришла на помощь нефть – нефтяные доходы позволили закупать новое и новое оборудование для производства товаров и/или сами товары без оглядки на производительность «старых» предприятий. Таким образом «нефтяные доходы» в советской экономике и сыграли роль «капитала» (и, кстати, продолжают играть эту роль до сих пор уже в экономике РФ, почему и положительное сальдо торгового баланса остается для нее таким критичным).

Если в 1970 году СССР закупал 2,16 млн т зерна, то к 1985 году уже 44,2 млн т (рост более чем в 20 раз). По импорту мяса увеличение закупок составило 5,2 раза — со 164,9 тыс. т. в 1970 году до 857,5 тыс. т. в 1985 году. Импорт одежды и обуви в денежном исчислении вырос соответственно в 4 (с 699 до 2,8 млрд р.) и 4,6 раза (с 271 до 1,25 млрд р.), далее ― https://vk.com/deconquista?w=wall-160750036_915

В среде "ультралевых" нередко встречаются критики опыта "децентрализации плановой экономики на рыночной основе". Якобы она должна была происходить не на рыночной основе. Задаётся резонный вопрос: а это как? Рецептом такой децентрализации зовутся передача всей полноты экономической власти местным советам и трудовым коллективам. Звучит правдоподобно: ради экономической эффективности и при контроле местными советами предприятия будут подчинены всемц обществу, работать на безденежной основе, используя различного рода ЭВМ и прямые запросы от населения. Где здесь рынок?




Надо пытаться представить эту модель. У нас есть городской совет и несколько самоуправляемых предприятий: мебельная фабрика, швейный цех и кирпичный завод. Совет у нас собирает заявки от населения через цифровую систему, узнаёт что людям нужны диваны, куртки и стройматериалы для ремонта. ЭВМ обрабатывает эти данные и формирует заказ. Следует далее вопрос, а на каком основании этот заказ распределяется между предприятиями? Почему мебель будет делать фабрика "Пролетарий", а не фабрика "Пролеткульт"?

Если отвечать "потому что совет так решил", мы мгновенно возвращаемся к раннеупомянутым мягким бюджетным ограничениям. Фабрики начнут бороться не за качество или эффективность, а за лоббирование своих интересов в совете(/ах) . Политический институт становится органом не координации, а лоббирования (!). Чтобы избежать этого[имеется ввиду МБО], системе потребуется какой-нибудь более объективный критерий. И таким критерием неизбежно станет эффективность. А как измерить эффективность? Очень быстро совет или сама ЭВМ будут вынуждены ввести некие единицы для учета тех или иных затрат (трудозатраты, энергоемкость, если мы все таки говорим о левых, то тут могут и учитываться критерии пл типу влияния на экологию). Эти единицы, по сути, станут деньгами в новой форме, как бы внутрнней валютой системы.

Но это только начало, не кажущееся чем-то страшным. Допустим, кирпичному заводу для выполнения заказа нужна новая глина, а ее нет в распоряжении. Он обращается к совету. Совет, выступая в роли координатора(де-юре), ищет у кого есть эта глина. И натыкается на другой регион, со своим советом и своими потребностями. Почему чужой совет должен просто так отдать свой ресурс? Он вправе спросить: а что мы получим взамен? Возникает необходимость в межсоветском обмене. И этот обмен, даже если он безденежный (т.е. бартерный) уже будет являться рыночной операцией. Товар обменивается на товар на основе некой договоренности об эквивалентности, пусть и выраженной не в рублях, а в тоннах глины за тонны леса.

Далее, мы упираемся в проблему инноваций(инновации≠изобретения, инновации это внедрение новых технологий для повышения производительности). Откуда возьмется более эффективная технология производства для кирпичей? Если коллектив доволен своим положением, у него нет стимула рисковать и внедрять новшества. Он просто будет полностью потреблять весь прибавочный продукт. Стимул появляется только в условиях конкуренции — не обязательно антагонистической(когда предприятия рассматривают друг друга как потенциальных врагов), скорее в соревновании за лучшие условия и за доступ к дефицитным ресурсам и/или более дорогим заказам. Эта конкуренция — двигатель рынка. Система вынуждена будет ее поощрять, создавая тем самым зачатки конкурентной среды.

Наконец, главная проблема лежит в основе прямых запросов от населения. Эти запросы — не что иное как коллективный спрос. А что такое работа предприятий по прямым запросам, как не попытка удовлетворить этот спрос наиболее оптимальным путем? Это и есть рыночный механизм по своей сути, просто с заменой индивидуального потребительского выбора на коллективное волеизъявление (через ту же даже потребкооперацию). Но координация между производителями для удовлетворения этого спроса без ценовых сигналов превращается в нерешаемую задачу для любой ЭВМ.