Новый пост написал в большей степени при помощи ИИ и гугла. Тема показалась интересной (пару роликов в ютубе посмотрел), но чересчур сложной учитывая мои скудные познания в биологии. Так что вот просто файл прикрепляю, если интересно

Капитализм, мораль и этика, бедность и неравенство

Для более эффективного функционирования рынка нужно доверие между людьми, т.е. социальный капитал. Социальный капитал, т.е. доверие, нужно для более лёгкого заключения контрактов между людьми, для большей их низовой консолидации. Чем больше общественного доверия, тем легче и быстрее заключать сделки, а значит и потоки финансов текут с меньшими ограничениями и большей пользой. Если между людьми вражда, если они друг друга не понимают, если они не способны коммуницировать, если общество атомизировано, капитализм переходит в свои более уродливые формы. Этатизм, фашизм, патернализм будут следствием подобного рода деградации. Вместе с тем будут замедляться социальные лифты и расти неравенство.

Для достижения большего доверия (между рабочими, между рабочими и бизнесом, между рабочими и государством, между бизнесом и государством) нужны стабильно функционирующие институты, этика, культура. Прозрачное общество - общество доверия. И в нём капитализм развивается наиболее перспективным образом. В такой ситуации роль государства сводится к исполнению обязанностей перед населением, причём гораздо более гарантированным, чем при ситуации более привычной нам, т.к. государство прозрачно, и т.к. в нём развиты общественные институты.

Я затронул неравенство. Почему оно вредно? Потому что оно не позволяет наращивать покупательную способность (в случае, если неравенство не сокращается путём всеобщего обогащения). Чем меньше покупательная способность населения, тем меньше оно покупает, тем меньше товарооборот, чем меньше товарооборот, тем меньше производится ценностей, тем слабее конкуренция и тем слабее прогресс, а вследствие - слабее общественные институты, сильнее роль государства, и тем более закрепощен человек. Бедность, в сущности, продолжение низкой покупательной способности. Бедные могут себе позволить меньше благ, чем остальные, они не способны вливать деньги в экономику. Если они неспособны вливать деньги в экономику, меньше товарооборот, производство, меньше накопление капитала, и в следствие - замедляется прогресс. Зачастую выход из бедности в средний класс мы могли увидеть за счёт институтов социального обеспечения. Так в целом возник средний класс: при помощи социальной политики у бедноты в лице рабочих и крестьян высвободили ресурсы введением пособий, бесплатного образования и медицины. Тем самым доходы можно было направить на потребление и возможно позволить себе накопление доходов, с шансом начать свое собственное дело. Бедность, в сущности, вредна большинству населения, т.к. она мешает ускорению товарооборота. Бедность также опасна и для политиков, потому что именно при сильной бедности популизм приобретает силу, становясь важной частью политики. Человеку в таком случае нужно больше получить денег в себе в карман, получить больше подачек от кого-либо. Ему нужно обогащение и ради него он будет присасываться к государственным средствам, и любая попытка отменить такие подачки будет восприниматься с большой болью. Бедность не опасна популистам-радикалам, не опасна тем, кто может нажиться на ней. Таких немного, но они есть. Но даже исключая их популизм проникает в программы и действия всех остальных деятелей, чтобы они могли остаться у власти.

Из понимания развитости и неразвитости, богатства и бедности мы выводим причины перехода к этатистским диктатурам и патерналистическим отношениям. Патернализм это следствие популизма, когда зачастую идеологические вожди за счёт своих риторических возможностей и понимания социальной обстановки выходят на верх социальной лестницы, приобретая контроль над умами населения и проводя такую политику, которая на первый взгляд людям кажется эффективной. Эти люди - бедные, зачастую рабочие, среди них могут быть бизнесмены со своими интересами, которые будут договариваться с идеологическими элитами взамен на финансовые потоки. Так родилась большевистская диктатура, так произошла французская революция, так ко власти пришёл Гитлер. Это рычаг, используемый абсолютно всеми, но в разной степени ввиду разных возможностей.

Чем больше контроль над умами, и чем больше и финансовых средств, тем сильнее диктатура и тем сильнее контроль над людьми.

Те или иные революции и перевороты могут иметь под собой разные основы и давать разные результаты. Октябрьская революция, например, в конечном счёте привела скорее к регрессу чем к прогрессу. Россия потеряла возможность евроинтеграции и развития либеральной демократии (которая гораздо более на практике реализуема чем демократия советская, т.к. советы потеряли важность ещё к середине правления Ленина). Быстрый ускоренный прогресс при сохранении прежних элит сложно реализуем. Логика старого воспроизводства будет противоречить новой; новые люди, выбивающиеся вверх будут шатать место под прежними верхами, как следствие - явные общественные противоречия, которые будут решаться силой. Чтобы избежать их и нужны институты. В сущности, все то, что описывалось как рецепт к расширению конкуренции и должно быть основой новых институтов. Сменяемость, выборность, повышенная конкуренция в экономике с конституционным разделением экономики от государства. Должна произойти полная децентрализация всех политических процессов при условии развитости финансовых рынков и институтов. Это возможно лишь для конкретной культурно-технической стадии. При условии развития постиндустриального капитализма с соответствующим повышением участия населения в принятии решений (вместе, собственно, с наличием у них на то компетенции ввиду развитого образования и опыта, копившегося в профсоюзном движении, в рыночном взаимодействии, в институтах).

Общие тезисы об эллинизме и капитализме

В Афинах и Римской Республике мы найдем множество примеров развитости финансового рынка и наличия мануфактурного типа производства. При этом большую часть производительного (!) труда выполняли рабы. Но рабский труд был и в США, т.е. при капитализме, в наличии которого там в тот момент нет сомнения с самого первого дня Гражданской войны за освобождение.

Этот парадокс ставит главный вопрос: что такое капитализм? Т.е. это просто набор социальных институтов или некая более сложная социально-технологическая система?

Для развития капитализма нужна развитая городская среда и сформировавшийся рынок рабочей силы с превалирующим классом наёмных работников, вследствие этого образуется развитое товарное производство.

Была ли развита городская среда? В Афинах-метрополии — да. Но по примерным подсчётам, в Аттике сельское хозяйство занимало 80% населения, а значительную долю труда создавали рабы. И здесь мы упираемся в системное ограничение.

С одной стороны, в античном полисе были и финансовый капитал с его сложными кредитными операциями, векселями, морскими займами под процент и т.д.; товарное производство в лице крупных мастерских (эргастерий) по производству различного рода керамики, оружия, тканей, где работали десятки рабов, стало быть, та же мануфактура, но уже с рабским трудом; был, следовательно, и рынок; была и частная собственность, т.е. самая священная и неприкосновенная основа полисного права.

Казалось бы, все есть. Но система работала вхолостую и уперлась в три важных потолка. Самый важный это технологический потолок.
Всё производство по сути основано на мускульной силе человека.Паровых/ткацких машин нет; уголь, важный ресурс в условиях раннего капитализма, на котором стояли коммуникации, логистика и т.п., в античной среде использовался только (!) мелкомасштабно. В таких условиях единственный способ резко увеличить производительность и, вследствие, прибыль, это не автоматизация(/механизация), а увеличение количества рабов. Капитал инвестировался не в станки, а в рабов. Это делало систему экстенсивной, а не интенсивной: её рост зависел от постоянной территориальной экспансии и новых работорговых потоков.

Другой "потолок" скорее социальный/трудовой. Наёмный труд свободных граждан существовал, но считался маргинальным и непрестижным. Основной рынок труда был рынком душ (рабов). Раб это не наёмный работник, его покупают, а не нанимают. Он не получает зарплату, которую мог бы потратить на рынке, создавая потребительский спрос. Без массового платежеспособного спроса не может возникнуть массовое товарное производство. Экономика замыкалась сама на себе: она производила предметы роскоши для элиты и базовые товары для горожан, но не могла запустить самораскручивающуюся спираль роста через расширение внутреннего рынка, не могла расширить воспроизводство капитала. В конечном счете это выливалось в то, что капитал в античности стремился не к бесконечному самовозрастанию через реинвестиции, а к выходу из сферы производства. Идеал — превратить деньги в землю, в политический статус, в предметы роскоши. Прибыль от эргастерия шла не на открытие другого, а на покупку имения или финансирование хорегии (литургии). Капитал уходил из производства в престижное потребление и политику.

В таком случае появляется такая вот интересная и эстетически более привлекательная ситуация. Афины и Рим использовали многие инструменты капитализма. Но! Это всё равно была рабовладельческая экономика, пусть и с рыночными, капиталистическими элементами.

Её прогресс был жёстко ограничен совокупной мощностью мускулов рабов и той социальной структурой, что основана на рабстве. В сущности, пример с Афинами/Римом отношений это прям наглядный пример того, как развитие производительных сил влияет на состояние производственных отношений.

В продолжение ко всему написанному

Время, когда автоматизация была лишь инструментом оптимизации, ушло. Сегодня она проходит очередной, и очень сильный качественный скачок, смену ролей, трансформируясь из вспомогательной технологии в силу, которая переписывает прежние отношения, меняет институты, труд и общественное устройство. Говоря иначе, речь идёт не просто о новых станках или программах, а о фундаментальном сдвиге в самом способе производства/распределения. Судьба этого процесса, т.е. стать ли ускорителем всеобщего прогресса или источником жесточайшего неравенства, нынче решается на наших глазах, и дает нам безграничный простор для фантазий, утопий, страха


Современная автоматизация кардинально отличается от предшествующих этапов,т.к. её ядром стал ИИ, способный к кроме выполнения рутинных команд, ещё и к анализу, прогнозированию и принятию решений, т.е. к вымощению не только ручного труда, но и интеллектуального. Это порождает феномен гиперавтоматизации, т.е. интеграции ИИ, роботизации процессов, облачных платформ и интернета в единые экосистемы. Вследствие этого автоматизация перестаёт быть прерогативой промышленных гигантов и проникает в малый бизнес, сферу услуг и в том числе творческие профессии

Тот самый "ускоритель" здесь очевиден. В условиях нестабильности и растущих издержек компании видят в автоматизации ключ к выживанию. Однако технологический импульс идёт ещё дальше. Развитие цифровой аналитики, голосовых помощников и чат-ботов меняет потребительские ожидания, что, в свою очередь, закручивает спираль инноваций, бизнес вынужден внедрять всё более сложные системы, чтобы удовлетворить спрос на скорость и персонализацию. Таким образом, технологический рост стимулирует спрос, который, в свою очередь, финансирует дальнейший технологический рост и возникает самоподдерживающаяся петля развития

Наиболее остро последствия этой волны ощущаются на рынке труда.ИИ уже не просто облегчает работу сотруднику, а в ряде случаев полностью замещает его на позициях, связанных с достаточно алгоритмизируемыми, рутинными операциями, от контроля качества на производстве до обработки обращений в колл-центрах. Это ведёт к такой вот парадоксальной ситуации, когда автоматизация часто внедряется не столько из-за желания сократить штат, сколько из-за острого дефицита кадров на такие позиции. Вследствие этого формируется тренд на создание гибридных команд человек + ИИ, где машина берёт на себя шаблонные задачи, высвобождая время человека для решения более сложных и творческих вопросов

Но подобная трансформация носит достаточно избирательный характер. Под угрозой оказываются целые категории профессий в административной, консультационной и даже частично аналитической сферах. При этом новые высококвалифицированные роли, связанные с управлением и развитием ИИ-систем, возникают в значительно меньшем количестве, т.е. в в отличие от прежних промышленных революций и стадий автоматизации резко падает средний размер штата сотрудников. Возникает резкий разрыв между устаревающими и новыми профессиями, что создаёт мощное давление на систему образования и переквалифицирования

Здесь мы подходим к ключевому вопросу о судьбе автоматизации. Кому достанутся её плоды? Ее преимущества концентрируются в руках собственников капитала и технологических гигантов, что может привести не к всеобщему процветанию, а к углублению социального неравенства. Иными словами, рост производительности, обеспечиваемый ИИ, далеко не всегда приводии к росту доходов большинства работников

Этот эффект усиливается на глобальном уровне. Развитые страны, обладающие продвинутой цифровой инфраструктурой, квалифицированными кадрами и доступом к информации, получают от ИИ максимальное возрастание производительности. В то же время развивающиеся экономики, по старым традициям полагавшиеся на конкурентное преимущество дешёвой рабочей силы, рискуют оказаться в проигрыше, т.к. автоматизация делает этот фактор менее значимым, а технологический разрыв лишь увеличивается

Таким образом, вместо глобального рыночного (!) перераспределения мы можем получить сценарий с новым витком межстрановой поляризации, где технологическое лидерство одних регионов консервирует отставание других.


Судьба автоматизации,следовательно, не предопределена только технологически, а является также вопросом политического и социального выбора. Без активного вмешательства её траектория ведёт к усилению расслоения


Ключевой задачей становится инклюзивное регулирование. Это подразумевает обеспечение справедливого доступа к данным и ИИ-инфраструктуре, поддержку открытых технологий и, что критически важно, включение развивающихся стран в процессы формирования глобальных этических и правовых норм для ИИ. Технология сама по себе не является ни добром, ни злом — она усиливает и умножает те тенденции, которые заложены в общественных институтах.


Судьба автоматизации стоит между минимум двумя вариантами. С одной стороны, мы видим возможность высвободить человечество от монотонного труда, поднять качество жизни и решить сложнейшие проблемы, с другой у нас большой риск создать мир жёсткой технологической иерархии и закрепленного институтами неравенства. Прогресс, измеряемый лишь в показателях эффективности и прибыли, неизбежно приведет к негативным последствиям. Истинный успех автоматизации будет определён не тем, сколько задач она сможет выполнить без человека, а тем, насколько она сможет помочь создать более справедливое и человекоцентричное общество.

Всеобщее избирательное право — один из главных символов современной либеральной демократии. Его рассматривают как одно из главных достижений социального прогресса, способное решить все проблемы управления. Это право преподносится как апофеоз свободы, как никак, народ сам решает свою судьбу. Однако при более глубоком рассмотрении обнаруживается парадокс: механизм, который предназначен для защиты прав и свобод, часто становится причиной посягательства на них. Он создает постоянное искушение и инструмент для последовательного ограничения личных прав и свобод во имя "интересов" большинства.

Первый и самый фундаментальный изъян проистекает из самой природы этого механизма. Когда решение о распределении благ и ресурсов передается анонимной (массы не несут прямой ответственности за свой выбор) массе, исчезает прямая связь между личной ответственностью, трудом и результатом. Голосование превращается в конкурс обещаний со стороны политиков, где победителем выходит не тот, кто предлагает больше свободы или возможностей, а тот, кто гарантирует больше благ за счет перераспределения средств остальной части общества. Политики, чтобы сохранить власть, стремятся расширять группы, зависящие от государственных пособий и субсидий. Так формальная демократия превращается в инструмент поощрения социального иждивенчества, размывая понятия самостоятельность и ответственность. Общество постепенно делится не на рабочих (созидателей) и предпринимателей, а на тех, кто отдает, и тех, кто получает по итогам очередного голосования. Это особенно опасно, когда большинство избирателей составляют люди с низким достатком, т.к. это часто заканчивается требованием передела собственности, жёстким регулированием экономики и, как следствие, утратой экономических свобод.

Вторая проблема кроется в компетенции и мотивации. Предполагается, что избиратель принимает рациональное решение в интересах общего блага. Но реальность показывает, что у обычного человека нет ни достаточной информации, ни времени для глубокого анализа сложнейших вопросов государственного управленияя. Его выбор легко манипулировать через упрощенные лозунги, запугивание и прочие популистские методы. Голос превращается не в инструмент разумного управления, а в орудие выражения сиюминутных эмоций или надежд на личную выгоду. Власть, зависящая от такого преходящего и нестабильного большинства, становится невероятно уязвимой для прихода демагогов, которые, используя народное волеизъявление, устанавливают свою диктатуру. Исторические параллели демонстрируют, что делёжка собственности "голодным народом" нередко заканчивалась утратой свободы для всех.

Третий, и, пожалуй, самый разрушительный эффект —создание и вечное расширение бюрократического государства. Политики, стремясь выполнить свои предвыборные обещания и удовлетворить всё новые группы иждивенцев, создают бесчисленные программы, агентства и регулятивные нормы. Государственный аппарат раздувается, проникая во всё новые сферы жизни — от правил ведения бизнеса до стандартов бытовых товаров. Эта бюрократическая машина уже перестает быть слугой народа и становится самодовлеющей силой, которая диктует свои правила. Каждый новый закон, который да-юре принят для "защиты" или "справедливости", на деле означает новое ограничение личного выбора, новую статью расходов для налогоплательщика и новый уровень контроля. Свобода уступает место регулированию, индивидуальная инициатива отступает перед пассивным ожиданием помощи от всесильного "социального" государства.

Всеобщее избирательное право содержит в себе внутреннее противоречие. Предназначенное быть гарантией против тирании меньшинства, оно открывает дорогу к более изощренной и устойчивой форме зависимости, т.е. к тирании пассивного большинства и управляющей им кучки бюрократов и политиков. Инструмент, призванный обеспечить равенство, системно порождает иждивенчество и экономическое искажение при помощи высоких налогов, бюрократической волокиты и т.п.

Механизм для выражения воли нации часто оказывается инструментом её собственного порабощения под грузом растущих социальных обязательств и удушающего регулирования. В итоге, без дополнительных ограничений, без сильных институтов, защищающих в первую лчередь экономические права, всеобщее избирательное право вырождается в систему, где формальное право выбирать превращается в инструмент тотального огосударствления. Оно закладывает в себе корни всесилия государсьвенной машины, которая закрепощает эконлмически активных субъектов, превращая экономическую систему в некоммерческий сектор. Влияние подобных мер мы видим на примере Европы, где социальное государство задушило бизнес, а в инновационных секторах экономики наблюдается значительное отставание.

Решения, принимаемые централизованно на национальном уровне зачастую менее эффективны, чем решения, принимаемые на локальном уровне. На локальном уровне местное население лучше знает свои проблемы, легче может обсуждать их друг с другом и искать решение. При наличии ограничений на дотации из центра и при децентрализации подобных политических процессов создаётся стимул для нахождения реальных решений для тех или иных проблем. Есть реальный стимул сконсолидировать усилия для, например, финансирования строительства дороги, общественных мест, создания благоприятного климата для притока капитала. Национальные же решения, по такой логике, должны согласовываться при добровольной кооперации этих единиц. Понятное дело, что государство полностью упразднить нельзя, и что это не универсальная формула, а скорее рецепт для развитых обществ.

Господа, спустя месяцы отсутствия я тут. Сразу вкратце опишу что думаю: мне кажется, что мог сделать что-нибудь получше. В дальнейшем планирую гораздо чаще сюда писать, благо наступило лето. Я абсолютно открыт к культурной дискуссии и для неё всё это написал.


Разделение труда и усложнение структур


Канал будет больше местом поиска за счёт анализа информации, прочитанной в книге/статье/журнале. Тематика все та же, хотя на самом деле все возможно

О трудовой теории стоимости


Разбор основ трудовой теории стоимости

MV = PQ

Можно сказать что вся экономика работает в кредит. Единственный способ нарастить количество денег в экономике - напечатать. Но деньги не печатаются просто так. Если не начинать с Адама и Евы, то можно сказать так: появляются владельцы ресурсов, способные что-либо производить, либо те, кто готов получить материальный стимул к этому. ЦБ выпускает деньги, раздает банкам под процент, а эти банки проворачивают все тоже самое с производителями, обычными рабочими (например кто хочет купить квартиру) и тп. Таким образом запускается производство. Люди верят, что чем больше они будут производить, тем быстрее они выплатят долг, и они смогут выплатить кредит, освободившись от обязательств, которые они на себя взяли для покупки того или иного имущества. Излишек берется из простой циркуляции денег. Взяли кредит по 1000$, работали несколько лет, месяцев, неважно. Со временем количество денег прибавлялось и тратилось на кредит, а позже человек от этих обязанностей освобождается (и то не сразу). Главное, чтобы люди продолжали производить блага. В это время ЦБ все ещё печатает деньги и пускает их в оборот. Получается система, в которой банк всегда имеет обязанности перед ЦБ, но при этом имеет профит, который акционеры могут получать как собственный доход. Работает это через разницу между процентами, под которые деньги отдают, и под которые получают. Обязательства банка перед лицом, отдавшего туда деньги под проценты, меньше чем у того кто взял кредит перед банком, и из разницы берется маржа, разница между тем сколько выплачено было взявшими кредит и потрачено на выплаты тем, кто даёт деньги банку в долг. Таким образом априори банк перед вкладчиком имеет меньше обязательств, чем заёмщик перед банком. Из этой "несправедливости" работает вся масштабная рыночная экономика. Некоторая часть маржи уходит на оплату обязательств перед ЦБ, остальная часть уже делится между акционерами банка. Получается что банк как структура живёт постоянно в долгу, ну сами акционеры могут лишь иметь частичную ответственность за деньги банка. Самое главное в такой конфигурации это вовремя выплачивать старые кредиты для поддержания воспроизведения системы. Коэффициент, с которым эти деньги умножаются на счетах, в тч в виде обязательств (то, что уже рассмотрели мы), это мультипликатор. В банках так же есть норма резервирования, чтобы все деньги не потратились впустую и система не лопнула.

Деньги используются с определенной интенсивностью. Если, допустим, всего в экономике 5000x денег, а сделок в общей сумме заключили на 50000х, то интенсивность их использования 50000х/5000х=10. Это по сути коэффициент, сумма всех сделок деленное на имеющуюся М(обсуждали выше). Сумма все сделок, допустим за год, это и есть часто обсуждаемое ВВП. Но ВВП бывает разный, номинальный и реальный. Чем они отличаются?

Представим себе стабильный год, во время которого было произведено Х товаров на совокупную Y цену. Теперь представим, что с того года прошлого ещё семь лет. Цены несколько увеличились, и теперь у нас есть 2X товаров на совокупную цену 3Y. Получается, что в старых ценах совокупная цена была бы 2Y. Значит, цены с тех пор выросли в 3Y/2Y=1.5 раза. Когда мы говорим о ВВП, мы говорим о сумме цен произведенных товаров в виде материальной продукции и услуг. Получается, что реальный ВВП (рост производства при старых ценах) вырос в два раза, когда как номинальный (с учётом роста цен) в 3. Индекс, обозначающий во сколько раз номинальные общие цены превосходят реальные, обозначается как Р, а общий объем производства - Q. В нашем примере мы его обозначали за Х. Таким образом, умножив общий объем производства на изменение цен мы получим номинальный ВВП, и это произведение будет равняться произведению всей денежной массы и ее частоты оборота



Теперь представим что V и Q константы. Они не меняются с изменением других переменных. То есть скорость обращения та же, производство то же. Тогда рост денежной массы будет вызывать рост цен, значит - инфляцию. Значит непропорциональный рост денежной массы приводит к росту цен.

Если же денежная масса масса и производство растут пропорционально, цены не меняются, если оборот быстрее производства, цены растут. Легко вывести математически выразив Р из формулы: P=MV/Q. Если М и Q растут в одинаковой пропорции, результат их деления будет одинаковый, соответственно эта величина будет константой. Также легко заметить, что если при неизменной массе М снижается обращение денег, то будет падать и номинальный ВВП.

Что если ЦБ решит резко нарастить денежную массу?
Выразим М через формулу: M=PQ/V. Значит, если быстро напечатать деньги, и при этом не увеличивая производство, вырастет Р. Можно также уменьшить денежный оборот, и тогда деньги осядут в банках. Но просто взять и заставить людей не покупать сложно, нужно тотальное регулирование. По сути печатание денег всегда ведёт к росту Р, особенно если на то нет пропорционального запроса со стороны производства. Из формулы также легко увидеть как должно расти производство: Q= MV/P. Чем ниже цены, больше обращение денег и денежная масса, тем больше производство.

По сути действия ЦБ ключевым образом влияют на экономику. Сам ЦБ не может подчиняться логике политиков-популистов, всецело подчиняться государству, действуя сугубо в его интересах, не может в целом быть каким-то демократическим институтом. Для обеспечения грамотной монетарной политики ни одно должностное лицо не должно иметь право вмешиваться в работу ЦБ, если тот сам по себе уже работает и имеет внутри себя стабильную структуру. Для обеспечения здоровой работы ЦБ нужна ее независимость в действиях и работающая институциональная обстановка. Это все легко связать и с социальным доверием, которые будет делать более благоприятным работу любого банка, ведь именно доверие к банковской системе и национальной валюте помогает вести адекватную монетарную политику. Важно лишь понимать, что когда речь о доверии, не нужны переставать быть реалистами. Когда речь о плохо работающих институтах, быть альтруистом и верить в банковскую систему вовсе не надо. Это показывает и практика, ведь страны с лучшими институтами активно привлекают капитал, приводя экономику в движение. Сначала институты, потом доверие

Хотел бы культурно оспорить этот момент. На самом деле, как мне кажется, это не совсем так.

Проблема государства, как верно отмечено в посте, в том, что "государства работают не на благо народа. Государство будет всегда пытаться обеспечить, сохранить и защитить себя, в том числе ценой населения и его благосостояния". Это достаточно логичное утверждение. Если государство имеет власть над общественными процессами и никак в этой власти не ограничено, то так будет в 100% случаев. Тезис про либеральную демократию как по мне тоже верен, ведь именно ее введение позволяет фильтровать политические элиты и реформировать систему без кровавых переворотов, революций и т.п. Ключевая проблема аргумента в том, что размеры не мешают большому государству быть эффективным, если сама система достаточно продумана и опирается на социальное доверие и реальный экономический расчет.

Приведу пример того, как государство может реализовать потенциал рыночной экономики. В современной Дании налоговая нагрузка от ВВП в 2023 году была 43%, во всем ОЭСР (международная организация, в которую входят остальные развитые либеральные демократии) средний показатель до 34%, доля подоходных налогов от ВВП составляет 25%, тогда как в США например 16%. При всем этом в индексе экономической свободы Дания занимает 7 место(можем упростить до топ-10, тк статистика разнится), а в индексе восприятие коррупции 1 место. Ещё можно добавить, что у Дании профицитный бюджет (4.5%), долг от ВВП составляет 26% (крайне маленькая цифра). В Дании очень высока роль государственной политики на рынке труда. Это workfare в своей высшей форме. С одной стороны, очень лёгкий найм и увольнение, с другой стороны щедрые пособия по безработице и активная политика переквалификации. Государство дополняет рынок развитием социального и интеллектуального капитала, и сами датчане ввиду своей культуры, доверия к институтам и участию в государственной жизни воспроизводят этот социальный порядок. Если сравнить Германию, с ее меньшей налоговой нагрузкой, мы увидим что она имеет сопоставимые показатели по ВВП на душу населения, но меньшие индексу восприятия коррупции и т.д. Конечно, сравнивать разные страны не совсем корректно, особенно без серьезной математики и эконометрики, но мы просто видим, что формула "уменьшение государства => увеличение прав => развитие всего потенциала рыночной экономики" не просто не универсальна. Она просто крайне упрощает реальную картину мира.

Немножко дополню эмпирики по датской культуре участия в государственном управлении. Явка на выборах там очень высокая (в среднем 80%), в США до 60%. В Дании местные коммуны имеют реальные полномочия и бюджеты, на муниципальных выборах явка около 70%. Отдельно советую прочитать про фолькехойсколе и как они повлияли на формирование датской нации и культуру.

Производству уделяют слишком мало внимания, а дизайну — слишком много. Люди обычно представляют себе это как момент озарения: вот пришла идея — и всё, дело сделано, продукт готов. Но на создание производственной системы уходит в тысячу — а может, и в десять тысяч — раз больше труда, чем на разработку самого изделия. Затраты усилий на дизайн кажутся ничтожными по сравнению с тем, сколько сил требует организация производства. Тем, кто никогда не занимался выпуском чего-то принципиально нового, этого не понять. Им кажется, что производство работает как копировальный аппарат. Но это глубокое заблуждение.

Это цитата Илона Маска. Тема, как по мне, очень интересная и хотелось бы ее разобрать чуть чуть поподробнее.

Когда мы разрабатываем какой-то продукт, мы решаем одну конкретную задачу в одном месте и в одно время. У нас вполне ясная цель и процесс всецело зависит от наших навыков. Когда речь уже о налаживании производства, то чем сложнее продукт, чем более он современный, тем больше секторов с ним связано, и тем сложнее закупка для него деталей, налаживание поставок, учёт и контроль браков. Это более рисковый проект, требующих качественного менеджмента и качественных партнёров. В момент когда мы создаем производство мы решаем множество связанных друг с другом математических задач, особенно это важно когда продукт представляет из себя что-то новое на рынке.

Например, мы решим, что какая-то деталь будет из алюминия. Это меняет какие нужны станки, какие инструменты, какая должна быть скорость обработки, какая у рабочих должна быть квалификация, какие поставщики, какой контроль качества. Каждое решение тянет за собой сотни других. Все эти решения должна быть приняты так, чтобы у производителя в случае непредвиденных обстоятельств должна продолжать работать стабильно (один поставщик ушел, увеличили долю другого или нашли третьего и тд). Или, если упадет спрос, нужно будет органично сократить производство для поддержания рентабельности.

За примерами не нужно далеко идти, сам Маск с его Model S и прошлыми проектами долгое время терпел неудачи (благо у него изначально была база с рудников отца и связи). Производство машины шло почти вручную, вместо заявленных тысяч машин в неделю выпускались несколько сотен. Малое число произведенного дорогого товара сильно увеличивает его цену, но при этом изрядно снижает количество продаж. Таких случаев у Маска было множество, поэтому не удивительно, что он сказал такую, пусть на самом деле и очевидную, но очень недоцененную вещь. И кстати, именно поэтому китайское производство стало масштабным, а Toyota в 70-80х получила значительную долю американского рынка. Дешевое масштабное строительство эффективного конвейера позволило быстро вломиться на рынок и получить свою долю.

Представим, что мы изучаем статистику, и замечаем достаточно видную закономерность. Случаи Х происходят чаще со стороны группы А, чем со стороны группы Б. Это общая статистика, показывающая как часто среди этих групп случается случай Х. При всем этом, разбив на группы эти случаи, рассматривая конкретный сектор внутри случая, возможно закономерность пропадет.

Статистика приемной комиссии Калифорнийского университета в Беркли в 1973 году показывала, во скольки процентах случаев на учебу принимали мужчин и женщин. Статистика показала, что из женщин принимали только 35%, при этом из общего числа мужчин 44%. Важно, это не разбивка на соотношение мужчин и женщин в университете (иначе куда делись 21%), это именно сколько принимали среди подававших мужчин и женщин, из-за чего причин для скандала было гораздо больше, в адрес университета шли обвинения в дискриминации. Когда статистику принятий разбили на конкретные факультеты, то все оказалось несколько сложнее. Женщин принимали примерно с той же вероятностью, что и мужчин, и бывало даже чаще. Проблема крылась в том, что женщины в основном подавали на факультеты, где принимают меньше людей, а значит и вероятность попадания была в среднем ниже. Проблема подобных данных в том, что они не учитывает численные особенности конкретных групп, по типу числа людей в них, сложности вхождения в группу и тп. Группы имеют разный размер и разные базовые показатели, при сведении данных по конкретным группам воедино особенности каждой конкретной группы игнорируются, из-за чего очень легко создать спекулятивную статистику, которую легко подчинить нарративу.

Отсюда выводим простое правило для чтения любой статистики: чем удобнее цифра подтверждает уже готовый вывод, тем больше повода спросить, что покажет разбивка по подгруппам. Парадокс Симпсона это уязвимость для любой агрегированной статистики, т.к. достаточно объединить неравные по составу группы в одну усредненную цифру, и можно получить любой необходимый нарратив, даже если каждая отдельная часть данных говорит об обратном

Если иметь все данные об обстоятельствах, при которых произойдет случай, иметь все необходимые знания о законах, по которым движется тот или иной объект, мы можем четко предугадать что произойдет, как это произойдет, какая будет траектория движения. Мы уже умеем работать с идеальными теоретическими системами, более сложные, экспериментальные системы подразумевают знание абсолютно обо всех обстоятельствах, но проблема в том, что на практике их настолько много, что возможность их предугадать меньше, чем обратная возможность. Проще говоря в реальном мире в изучаемой среде могут добавиться новые переменные, о которых мы могли либо не знать, либо забыть. Когда мы в вакууме рассматриваем задачу с подброшенным вертикально вверх мячом, мы знаем обо всех заданных переменных. Само решение такой задачи не обязательно должно быть абсолютно точным. Например, переменную g (ускорение свободного падения) зачастую округляют до 10, что в долгих расчетах создаёт большую погрешность. Поэтому, когда мы делаем расчеты в более практических целях и издержки ошибки высоки, мы стараемся учесть все возможные варианты исхода событий, не упрощая картину, а лишь усложняя. Разум, знающий все законы реакций исследуемого объекта на окружающую среду, и все обстоятельства, при которых будет происходить реакция, способен полностью предугадать исход событий, потому что располагает всеми необходимыми знаниями. Таким же образом мы можем высчитывать поведение любых других существ, не только неодушевленные шарики и камни. То же самое с животными и людьми. Для них самих будет момент выбора, они сами будут переживать события, думать над тем, как поступить, но сторонний наблюдатель, имеющий абсолютно все данные о человеке или животном, о том что вокруг него и каким образом друг с другом взаимодействует все элементы вокруг наблюдаемых, уже сможет предугадать действие наблюдаемого. Человеческий выбор это результат работы мозга, работа мозга основана не на непонятных "душах", а на реальных процессах, измеримых и фальсифицируемых. Наш мозг это результат эволюции, адаптации организма к окружающей среде в результате миллионов лет. В нашем поведении есть паттерны, закладываемые природой, которые невозможно побороть находясь в обычном теле. Наше поведение имеет биологические рамки. Мы не абсолютные души, способные на по-настоящему непредсказуемые действия. Во вселенной могут быть бесчисленные вариации живых разумов с более высокими когнитивными способностями, для которых наше поведение будет крайне предсказуемым. У нас есть выбор, мы способны его осуществлять, но насколько он "наш"? Что такое "мы", а если конкретнее, "я", когда "я" это продукт долгого слияния генов и затем возникновения разума. "Я" как результат долгой адаптации, и при этом "я" как ее продукт, носящий в себе незыблемый код. Генетические предрасположенности к высокому или низкому кортизолу, или может какие-либо другие наследуемые паттерны или особенности это разве то, что делаю "я" сам? "Я" всецело формируемо, и более того, "я" это такая же природа. Если принять переменную Бог (как абсолют), то для него у нас нет свободы воли. Есть наши субъективные переживания, но свободы воли нет, потому что у него есть абсолютно все знания обо всей вселенной, законах поведения, знания обо всех результатах долгой эволюции конкретно у нас. Для такого наблюдателя как абсолют наши действия крайне предсказуемы, так как каждая единица вида homo sapiens досконально изучена. В таком случае наши субъективные переживания по глубине пусть и будут более сложными чем у животных, но все ещё будут в их рамках, что приводит нас к следующему выводу. Свобода воли есть только в виде нашего личного переживания, тогда как поведение масс и даже индивидуальное поведение можно смоделировать и предугадать, имея полный объем информации.