О спросе и предложении


В "Началах политэкономии... " Рикардо критиковал классическое, во многом вульгарное понимание ценообразования у сородичей по экономической школе. В этом плане он был близок к Марксу (о нём как-нибудь попозже)


Схожесть эта кроется в определении истоков цен. У Рикардо первоочередную роль играют затраты на производство (у Маркса это вылилось в затраты абстрактного труда). То есть, безусловно, спрос и предложение в своём взаимодействии регулируют как цены, так и сам выпуск (норма, кол-во), но определяющую роль играет то, сколько тратится на производство. Полезность здесь является частью долгих экономических взаимоотношений

У многих домарксовских экономистов были непонятки с трудом и рабочей силой.


Так, ещё Рикардо в начале одной из своих глав "Начал...." писал: "труд, как и любой другой покупаемый и продаваемый товар... ", т.е. форма трудовых отношений воспринималась как процесс продажи труда работадателю рабочим.


В таком случае выходит схема, в которой труд как бы продаётся, но прибыль при этом есть.

Поясняю. Представим, что производительность труда работника в денежном эквиваленте равна 5$, соответственно цена этого труда есть 5$, и цена условной произведённой единицы также равна 5$. В таком случае мы получаем противоречие: производство нацелено на продажу товара на рынок (само слово товар есть продукция, созданная для продажи), но при этом оплачивается ЗП за весь произведенный товар, соответственно нет прибыли.


Это противоречие не брали в расчёт даже Маркс и Энгельс, главные борцы против "буржуазной эксплуатации", но позже, увидя реальный механизм отношений работника и работадателя, сделали его главным аргументом против капитализма


Правда кроется в следующем: если цена произведённой продукции в среднем 5$/час, то работник должен получать не все деньги. Есть разрыв между ЗП и реальной ценой труда.

А что такое ЗП в таком случае? За что деньги платят?


На это был дан ответ достаточно простой по сути, но сложный с точки зрения языка (как минимум если читать "наёмный труд и капитал " на русском) : заработная плата это цена ваших навыков на рынке, формируемая в результате борьбы работадателя и работника за большую выгоду, и позволяющая как минимум самого себя воспроизводить.

Предлагаю, в таком случае, подробнее рассмотреть взгляд Рикардо на заработную плату (он ее в некоторых переводах зовет «задельной», т.е. за дело)

Начинает он главу так:

Как и все другие предметы, которые покупаются и продаются и количество которых может увеличиваться или уменьшаться, труд имеет свою естественную и свою рыночную цену. Естественной ценой труда является та, которая необходима, чтобы рабочие имели возможность существовать и продолжать свой род без увеличения или уменьшения их числа

Далее он описывает, как измеряется «естественная цена труда». Суть в том, что набор продуктов, утоляющих жажду и позволяющих содержать себя и семью, это естественная цена труда.

С повышением цены пищи и предметов жизненной необходимости естественная цена труда поднимется, с падением их цены — упадет.

Проблема здесь кроется в восприятии самого слова «труд». Труд это процесс реализации своих навыков, а значит цена труда это меновый эквивалент произведенного блага. Соответственно, та самая «естественная» цена труда, это та цена, которая отражает затраты и полезность, то есть меновую и потребительскую стоимость труда, и эта «естественная цена труда», по сути, равна цене произведенного блага, и вышеупомянутые потребительская и меновая стоимость здесь это скорее свойство произведенного блага, но чисто математически они могут передаваться и на естественную цену труда.
Сама же формулировка Рикардо скорее подходит под более корректное определение рабочей силы, описанное мною в прошлом посте.

Размышления Рикардо о рыночной цене труда, в таком случае, логически приравниваются к рассуждениям именно что о рыночной цене рабсилы. Формулировку же он дал следующую:

Рыночная цена труда есть та цена, которая действительно платится за него в силу естественного действия отношения между предложением и спросом: труд дорог, когда он редок, и дешев, когда имеется в изобилии. Но как бы рыночная цена труда ни отклонялась от естественной цены его, она, подобно цене товаров, имеет тенденцию сообразоваться с нею

И это верно, здесь нельзя не согласиться. В общем целом, дальнейшие его рассуждения верны именно что в поправленном контексте. Их в будущем будут доводить до ума либерал Милль и коммунист Маркс

Двойственность товара

Об этом немножко я начал писать, разбирая Рикардо, и тему нужно завершить.
Товар обладает двойственной природой, объединяет в себе потребительную стоимость и объективную стоимость. Потребительная стоимость — это полезность вещи, ее способность удовлетворять человеческие потребности (например, хлеб утоляет голод, ткань защищает от холода). Она существует вне зависимости от общественной формации и составляет вещественное содержание богатства. Однако в условиях товарного производства (производства, нацеленного на продажу на рынок) потребительная стоимость становится носителем меновой стоимости — количественного соотношения, в котором потребительные стоимости одного рода обмениваются на потребительные стоимости другого рода (например, 1 метр холста = 2 килограммам железа).

Меновая стоимость — лишь форма проявления скрытого за ней содержания: стоимости. Стоимость товара создается абстрактным человеческим трудом — трудом вообще, лишенным конкретных характеристик (плотника, ткача и т.д.). Это затрата человеческой рабочей силы в физиологическом смысле: энергии мускулов, нервов, мозга. Величина стоимости определяется общественно необходимым рабочим временем — временем, требуемым для производства товара при средних обобщенных общественных условиях производства (уровне техники, навыков, интенсивности труда).

Двойственность товара проистекает из двойственного характера труда товаропроизводителя. Конкретный труд создает потребительную стоимость (ткач ткет полотно, сапожник шьет обувь), а абстрактный труд образует стоимость. Это не два разных труда, а скорее два аспекта одного процесса.

Есть несколько форм стоимости. Простая форма: X товара А = Y товара Б (1 корова = 5 мешкам зерна). Здесь стоимость коровы выражена через зерно, которое становится эквивалентом. И полная (развернутая) форма: товар А обменивается на множество других товаров (1 корова = 5 мешкам зерна, или = 3 топорам, или = 0.2 кг серебра). Недостаток такого метода в громоздкости и отсутствии единого эквивалента(о нем кстати я тоже писал ранее).
А после идет всеобщая форма, где все товары выражают стоимость в одном всеобщем эквиваленте (5 мешков зерна, 3 топора, 10 метров холста = 1 корове). Роль эквивалента закрепляется стихийно за особым товаром.
Ну и есть еще денежная форма, в которой всеобщим эквивалентом становится золото (1 корова = 0.2 г золота). Золото превращается в деньги, кристаллизуя в себе стоимость всех товаров.

Немножко о методе

Науки есть разные, с разными объектами для изучения, категориями и т. д. При этом мы можем выделить основные принципы, которые образуют метод. К примеру факт того, что на любой объект есть его противоположность; что качественные изменения создают количественные; что исчисление, замеры и подобное происходят относительно конкретной величины, эквивалента.

Последнее в химии может зваться эталонным веществом, в политэкономии может измеряться прогрессивность относительно социально-экономического положения, либо деньги, всеобщий эквивалент, будут выступать как эталон в химии, а в физике движение предметов рассматривается относительно того, как взглянуть на предмет. Множество примеров найдём и с переходом количественного в качественное. Тезис о нахождении противоположности у объекта это и вовсе основа диалектической логики, логический вывод при изучении адаптации или прочтения одного из законов Ньютона.

То есть мы так или иначе имеем общий набор методик, которые используются в науках всецело, везде. Тот же принцип моделирования упоминается в каждом учебнике по физике, биологии, химии или географии. Не говоря уже о науках общественных.

Разные науки переплетены друг с другом. Чтобы понять процессы исторические нам нужны хотя бы основы политэкономии, чтобы в тех же рамках истории понять одну из причин расизма нужно понимать хоть как-то биологию. Чтобы понимать историю нашего становления как вида, мы читаем книжки по антропологии, заодно читая про когнитивную революцию, углубляясь в психологию и социологию. И мы заодно, так или иначе, будем иметь дело с философией. Ну и так далее.

Мир окутан синтезом мельчайших частиц, борьбой разных экономических субъектов и классов, развитием гидросферы и отражении её развития на людях и логике их поведения. Мы спорим о расах, ведении хозяйства, роли школы и государства в обществе, о прогрессе и регрессе, о финансах, о роли эмпирического и рационального, о современных технологиях и так далее. У нас есть поток различных фактов, и при их обработке мы так или иначе увидим закономерности и выработаем метод. Можно сколько угодно пытаться обойтись без метода во имя неангажированности, но процесс исследования без метода далеко вряд-ли уйдёт. Наша реальность чётко говорит нам: мир движется, все архаичное имеет в себе если не порядок, то его ростки, которые будут прорастать. Большой взрыв, вроде как вестник архаичного по своему звучанию, сформирует упорядоченную систему движения и развития материи, которую ещё нужно постичь. На этом фоне без метода нельзя обойтись. Он не просто нужен, он необходим. Он будет развиваться, меняться, эталоны будут сменять друг друга, "аксиомы" отмирать, методы реструктурироваться. Но парадигма, структура исследования, нужны.

Детерриториализация связей

Нынче, в очередную эпоху стирания национальных границ, когда местные рынки вновь открываются миру, а транснациональные корпорации несут за собой космополитизм, термин нация и все производные теряют свой смысл.

Рассмотрим поподробнее.

Где-то в середине 19 века интернационализм, в разной форме, распространял своё влияние в среде ряда мыслителей. У одних он проявлялся в идеологии открытых рынков, у других в единстве пролетариата в своей борьбе. В общем целом он был следствием вполне естественного расширения экономических связей. Крупные монополисты и государства проникали в наиболее отсталые государства ещё в средневековье. Так, многие африканские племена создавали у себя институты рабства для продажи рабов европейским гигантам. Англия, покоряя Индию, получала ресурсы для индустриализации. Но в конце 19 века мы видим не просто расширение связей, а тотальный передел мира. Африка, азия, да и во многом Америка (Северная и Южная) — все поделены и/или зависят друг от друга. Так, аргентинская экономика весь период своего процветания была в зависимости от цен на сельхозпродукцию, США целились в панамский канал, Китай мировые державы пилили как могли, захватывали портовые города для торговли, об Африке и говорить нет смысла, там не было свободного от колонизации пространства за исключением Эфиопии, которой в окружении европейских держав не удалось бы быть в изоляции.

Экономика глобализировалась. Почти весь 20 век мы видим в противостоянии околосоциалистической и западно-капиталистической систем. При этом, они охватывали и сплавливали друг с другом страны, создавая важные логистические цепочки. С крахом СССР, появлением для капиталистической мир-системы новой дешёвой рабочей силы в больших количествах, вместе с бурным развитием цифровых технологий, мы все больше могли увидеть, как связи глобализуются. Если для интернационалистов прошлого негры Африки были просто людьми, которых жалко, то сейчас среди них могут быть хорошие интернет-друзья, любимые блогеры, авторы и т.д. Мы видим всплеск нетрадиционной экономической активности. Теперь каждый школьник может скупать и перепродавать цифровые предметы, или материальные объекты, имея за собой готовую инфраструктуру. Создаётся субъектная информационная культура, англицизмы проникают в языки мира все с большей силой. Единый западный тип мышления приобретает обороты. Мы используем тонны иностранной информации, но пока ещё чаще всего на своём языке.


Нейросети набирают утопические обороты. Так, в Албании был создан министр госзакупок, нейросеть. Целью является таким образом минимизация коррупции в этой сфере.
ИИ помог определить структуру почти всех известных нам белков, причём ранее исследования шли медленно. Человечество идёт в сторону быстрого развития генной инженерии и цифровых технологий, на пути четвёртая промышленная революция, отсталые страны Африки и Азии наращивают производительные силы, а развитые коммуникации творят чудеса. Так, протесты в Непале координируются демократически через дискорд, пресекаются все чужие, и протесты устроены зумерами, это к слову о том, что молодёжь принимает в себя глобальные ценности и достижения науки.

Собственность размывается. Ещё в начале 20 века Бернштейн писал о том, как граждане развитых стран получают все больше личной собственности. Теперь этот процесс еще более быстрый. Ещё с подросткового возраста человек входит в цифровую экосистему, скупает и продает цифровые предметы, учится коммуникации.

Постепенное удешевления малых средств производства, как ПО на компе или 3D принтер есть очередной шаг в этом направлении. Мы получаем эволюционную тенденцию ко всеобщей частной собственности на средства производства, прямо противоположную марксовой.

Когда человек только-только научился изготавливать орудия труда, он вряд-ли мог подумать, в каких масштабах его потомки смогут преодолевать границы естественной среды. Проекты преобразования природы, реализация самой концепции преобразования природы, штука не новая. Иначе Венеции не было бы на карте мира.

При должном концентрировании прибавочного продукта, иначе говоря, имея много денег, человеческих ресурсов и химических наработок, преобразование природы на нужды общества — не утопия. Так, в Африке программа озеленения уже запущена. Основной проблемой африканского опыта является как и бедность стран, запустивших проект, так и коррумпированность системы.

Но мы видим главное: природные ограничения можно преодолеть. А еще легче - культурные. Термин нация с каждом новым прогрессивным рывком изживает себя как раз таки из-за факта стирания культурных границ, и больших перспектив стирания границ природных, ввиду того что озеленение и автоматическая система полива это уже реализующиеся практики.

При этом есть тенденция к демократизации социальной жизни. Безусловно, есть тому преграды. Человечество не едино, оно все еще разделено политически и экономически, и я лишь здесь пишу о тенденции.

Но было бы глупо просто писать, что вот в будущем сотрутся все национальные рамки.

Данную перспективу я вижу полезной для человечества. Автоматизация труда приводит к вытеснению труда опасного и не самого перспективного для человеческого развития. Новые уборочные, добывающие и обрабатывающие системы должны заменить человека, а человек вместе с тем иметь все подобные технологии в собственности. 3д принтеры, умные пылесосы, системы умных домов и прочее — чем еще можно осчастливить быт человека? Раньше телевизор и электричество в каждом доме казались утопией. А сколько лет не знали люди нормальную канализацию?

Технический прогресс, резкие скачки, бьют лишь в начале. Резкое изменение структуры производства/потребления, связанное с новым открытием и способом производства, бьеь по гармонии экономических процессов, но позже рынок восстанавливается. Государство чаще всего стояло за инвестициями в важные необходимые открытия и в инфраструктуру. При этом опыт государственного сектора в экономике чаще всего негативный (ссылаюсь пока что просто на Корнаи и его критику государственной экономики). Обществу кардинально вреден патернализм, ему нужно учиться самоорганизации. В таком случае государство, для ускорения прогресса, должно направлять основные свои доходы в научно-технический прогресс. Нам нужно ускорение капитализма, чтобы система развивалась в бешенных темпах. Соответственно, основные направления: генная инженерия и цифровизация, а цель: развитие биологии человека и оснащённости общества технологиями будущего, для перехода к новым состояниям.

Патернализм — это система отношений, где власти обеспечивают базовые потребности граждан в обмен на право диктовать модели поведения, как публичного, так и частного. Наверное часто слышали про выбор между хлебом и свободой. Здесь в сущности именно момент с выбором хлеба (сознательно-бессознательным)

Наверное, все слышали теорию «войны всех против всех», где государство возникло из некого общественного договора — люди согласились отдать кучу прав в обмен на стабильность и безопасность. С точки зрения антропологии, конечно, всё было совсем иначе (здесь нужно и общину изучать, и процесс ее развития,и процессы завоевания,и происхождение классов, и тд). Но сама идея обмена свободы на безопасность — ключевая для понимания патернализма.

Меня же он интересует в первую очередь с экономической точки зрения. Я уже критиковал его, противопоставляя самоорганизации. В экономике патернализм я определяю так: это полное огосударствление, подавление конкуренции, запрет на создание новых фирм и социальная политика, которая поощряет не развитие человеческих качеств, а паразитизм на социальной сфере. Если с последним всё более-менее ясно, то с конкуренцией стоит разобраться подробнее.

Возьмём для примера советскую плановую экономику. По сути, это был единый государственный капиталист, владевший всеми средствами производства. Управление было директивным. Предприятия зависели от государственных средств, их главной целью в сущности была не эффективность, а борьба за низкие плановые показатели и высокое вознаграждение. Отсюда — повальные приписки в отчётности. Попытки внедрить рыночные элементы часто приводили к ещё большему дефициту, тк искусственное создание дефицита было простым способом поднять цены.

Корень проблемы в том, что внутри этой системы не было конкуренции. Государство было единым монополистом, оно, как феодал, имело безусловное право владения землей и собственностью, а потому — неповоротливым, слепым и жестким, авториьарным, патерналистским (что самое важное конш). Главным следствием стало неработающее ценообразование. Без конкуренции между производителями, без рыночного диалога между потребителем и производителем, невозможно понять, какую цену на что ставить. Плановики в кабинетах пытались назначать цены административно, что приводило к абсурду.

Пример этого абсурда описал сам Сталин в работе «Экономические проблемы социализма в СССР»:

Беда в том, что наши хозяйственники и плановики, за немногими исключениями, плохо знакомы с действиями закона стоимости, не изучают их и не умеют учитывать их в своих расчетах. Этим собственно и объясняется та неразбериха, которая все еще сорит у нас в вопросе о политике цен. Вот один из многочисленных примеров. Некоторое время тому назад было решено упорядочить в интересах хлопководства соотношение цен на хлопок и на зерно, уточнить цены на зерно, продаваемое хлопкоробам, и поднять цены на хлопок, сдаваемый государству. В связи с этим наши хозяйственники и плановики внесли предложение, которое не могло не изумить членов ЦК, так как по этому предложению цена на тонну зерна предлагалось почти такая же, как цена на тонну хлопка, при этом цена на тонну зерна была приравнена к цене на тонну печеного хлеба. На замечания членов ЦК о том, что цена на тонну печеного хлеба должна быть выше цены на тонну зерна ввиду добавочных расходов на помол и выпечку, что хлопок вообще стоит намного дороже, чем зерно, о чем свидетельствуют также мировые цены на хлопок и на зерно, авторы предложения не могли сказать ничего вразумительного. Ввиду этого ЦК пришлось взять в свои руки, снизить цены на зерно и поднять цены на хлопок. Что было бы, если бы предложение этих товарищей получило законную силу? Мы разорили бы хлопкоробов и остались бы без хлопка.

Удивлены? Обратите внимание, чтобы установить адекватную цену, политбюро было вынуждено апеллировать к мировым рыночным ценам. И что самое забавное, Политбюро это политический орган, это не макроэкономисты, которые с ручкой и тетрадью в руках должны были цены высчитывать. Внутренний механизм формирования стоимости был мёртв.

Вторая системная проблема — информационная. Информация о реальном спросе и предложении в такой гигантской системе не успевала обрабатываться и доходить до центра. Эту проблему, кстати, хорошо понимали такие люди, как академик Глушков, предлагая создать общегосударственную автоматизированную систему управления (ОГАС). Но в закостеневшей директивной экономике, с бюрократией у власти, ОГАС был ясное дело проектом скорее негативно воспринимающимся. Так, кстати, под эгидой самоуправления, а по сути для более лёгкого перехода бюрократии в класс капиталистов, вместо одобрения ОГАСа выбрали косыгинскую модель (о которой писал Либерман).


В рыночной же экономике менеджер несёт прямую ответственность за ошибки и получает награду за эффективность. Эффективность здесь заключается в лучшем удовлетворении спроса. А поскольку есть конкуренция, приходится постоянно работать над качеством товара, чтобы удержаться на плаву. В плановой системе нерентабельные предприятия вечно висят на госсубсидиях, и вся экономика по сути становится некоммерческой. Директора не создают ценность, а осваивают бюджет и оттачивают искусство приписок.

Для поддержания жизнеспособности такой единой монополии требуется невероятный уровень технологий, чтобы сделать систему прозрачной, и жесточайшее репрессивное законодательство, чтобы подавлять неизбежные искажения. Фактически, для своего выживания патерналистская экономика вынуждена создавать антиутопию, как в 1984.

Дело в том, что именно на рубеже 1970-х советская система хозяйствования начала терять социально-экономическую эффективность. Об этом, кстати, писал Андрей Белоусов в статье «Структурный кризис советской индустриальной системы» (1995 год).

Сложившаяся советская индустриальная система имела генетически заданные пределы саморазвития, определяющие ее потенциал, и соответственно сроки и характер следующей модернизации. Эти пределы проявились в 70-х годах как ресурсные ограничения и "узлы напряженности" в структуре экономики.
Одна из очевидных причин возникшей «напряжённости» заключалась в исчерпании ресурса рабочей силы, до этого выкачивавшейся из деревни.

В этой ситуации именно вовлечение добычи и экспорта нефти в процесс обеспечения людей продуктами питания (в бОльшей степени) и потребительскими товарами (в меньшей степени) стало не ошибкой, а ключевой инновацией, которая и позволила экономике СССР просуществовать еще два десятилетия. С точки зрения существовавшего экономического механизма это было почти идеальное решение, поскольку с точки зрения макроэкономики как раз и представляло собой процесс замещения труда капиталом. Добыча нефти капиталоемка, но не трудоемка, поэтому инвестиции в нефтедобычу выглядели гораздо более эффективным способом «добычи зерна», чем вложения непосредственно в сельское хозяйство, хотя и туда деньги постоянно направлялись (только без результата).

А почему не получалось заместить труд капиталом, так сказать «обычным порядком?» Потому что в основе советской хозяйственной системы (в том виде, как ее построил Сталин в эпоху индустриализации) лежали два ключевых элемента - «мягкие бюджетные ограничения» (предприятие получало столько денег, сколько было ему нужно для функционирования, дефицитом были не деньги, а именно «фонды», т.е. объемы товаров, которые предприятие могло купить по «твердым ценам») и безразличие предприятий к производительности труда.

Как отмечал экономист Сергей Журавлев, характерной чертой позднесоветского периода стали не только рост фондоемкости продукции и падение коэффициентов выбытия элементов основных фондов, но и нарастающие ножницы в использовании мощностей топливно-сырьевых и обрабатывающих производств — первых, несмотря на возрастающие инвестиции туда, катастрофически не хватает, вторые — простаивают.

Механизмы советской экономики были заточены на расширение действующих мощностей и создание новых. Но, когда речь пошла о модернизации мощностей, отсутствие рыночных сигналов (динамика объемов спроса, уровень цен) оказалось критическим (поскольку никто не мог ни обанкротиться ни "потерять рынок", мотивация к повышению производительности за счет замены старого оборудования на новое отсутствовала). Сроки службы оборудования постоянно растягивались, устаревшие и изношенные мощности продолжали оттягивать на себя ресурсы, которых уже не хватало для вновь создаваемых производств. А взять – и остановить устаревающие производства было невозможно – все они были вписаны в «план», и их остановка грозила остановкой всей производственной цепочки.

Замещение труда капиталом в этой микроэкономической среде невозможно в принципе, и экономика должна была уткнуться в ограничение со стороны трудовых ресурсов (которые полвека казались неисчерпаемыми). Она и уткнулась. Но тут пришла на помощь нефть – нефтяные доходы позволили закупать новое и новое оборудование для производства товаров и/или сами товары без оглядки на производительность «старых» предприятий. Таким образом «нефтяные доходы» в советской экономике и сыграли роль «капитала» (и, кстати, продолжают играть эту роль до сих пор уже в экономике РФ, почему и положительное сальдо торгового баланса остается для нее таким критичным).

Если в 1970 году СССР закупал 2,16 млн т зерна, то к 1985 году уже 44,2 млн т (рост более чем в 20 раз). По импорту мяса увеличение закупок составило 5,2 раза — со 164,9 тыс. т. в 1970 году до 857,5 тыс. т. в 1985 году. Импорт одежды и обуви в денежном исчислении вырос соответственно в 4 (с 699 до 2,8 млрд р.) и 4,6 раза (с 271 до 1,25 млрд р.), далее ― https://vk.com/deconquista?w=wall-160750036_915

В среде "ультралевых" нередко встречаются критики опыта "децентрализации плановой экономики на рыночной основе". Якобы она должна была происходить не на рыночной основе. Задаётся резонный вопрос: а это как? Рецептом такой децентрализации зовутся передача всей полноты экономической власти местным советам и трудовым коллективам. Звучит правдоподобно: ради экономической эффективности и при контроле местными советами предприятия будут подчинены всемц обществу, работать на безденежной основе, используя различного рода ЭВМ и прямые запросы от населения. Где здесь рынок?




Надо пытаться представить эту модель. У нас есть городской совет и несколько самоуправляемых предприятий: мебельная фабрика, швейный цех и кирпичный завод. Совет у нас собирает заявки от населения через цифровую систему, узнаёт что людям нужны диваны, куртки и стройматериалы для ремонта. ЭВМ обрабатывает эти данные и формирует заказ. Следует далее вопрос, а на каком основании этот заказ распределяется между предприятиями? Почему мебель будет делать фабрика "Пролетарий", а не фабрика "Пролеткульт"?

Если отвечать "потому что совет так решил", мы мгновенно возвращаемся к раннеупомянутым мягким бюджетным ограничениям. Фабрики начнут бороться не за качество или эффективность, а за лоббирование своих интересов в совете(/ах) . Политический институт становится органом не координации, а лоббирования (!). Чтобы избежать этого[имеется ввиду МБО], системе потребуется какой-нибудь более объективный критерий. И таким критерием неизбежно станет эффективность. А как измерить эффективность? Очень быстро совет или сама ЭВМ будут вынуждены ввести некие единицы для учета тех или иных затрат (трудозатраты, энергоемкость, если мы все таки говорим о левых, то тут могут и учитываться критерии пл типу влияния на экологию). Эти единицы, по сути, станут деньгами в новой форме, как бы внутрнней валютой системы.

Но это только начало, не кажущееся чем-то страшным. Допустим, кирпичному заводу для выполнения заказа нужна новая глина, а ее нет в распоряжении. Он обращается к совету. Совет, выступая в роли координатора(де-юре), ищет у кого есть эта глина. И натыкается на другой регион, со своим советом и своими потребностями. Почему чужой совет должен просто так отдать свой ресурс? Он вправе спросить: а что мы получим взамен? Возникает необходимость в межсоветском обмене. И этот обмен, даже если он безденежный (т.е. бартерный) уже будет являться рыночной операцией. Товар обменивается на товар на основе некой договоренности об эквивалентности, пусть и выраженной не в рублях, а в тоннах глины за тонны леса.

Далее, мы упираемся в проблему инноваций(инновации≠изобретения, инновации это внедрение новых технологий для повышения производительности). Откуда возьмется более эффективная технология производства для кирпичей? Если коллектив доволен своим положением, у него нет стимула рисковать и внедрять новшества. Он просто будет полностью потреблять весь прибавочный продукт. Стимул появляется только в условиях конкуренции — не обязательно антагонистической(когда предприятия рассматривают друг друга как потенциальных врагов), скорее в соревновании за лучшие условия и за доступ к дефицитным ресурсам и/или более дорогим заказам. Эта конкуренция — двигатель рынка. Система вынуждена будет ее поощрять, создавая тем самым зачатки конкурентной среды.

Наконец, главная проблема лежит в основе прямых запросов от населения. Эти запросы — не что иное как коллективный спрос. А что такое работа предприятий по прямым запросам, как не попытка удовлетворить этот спрос наиболее оптимальным путем? Это и есть рыночный механизм по своей сути, просто с заменой индивидуального потребительского выбора на коллективное волеизъявление (через ту же даже потребкооперацию). Но координация между производителями для удовлетворения этого спроса без ценовых сигналов превращается в нерешаемую задачу для любой ЭВМ.

Как распределить ограниченные ресурсы между производством диванов, детских игрушек и станков, если все они нужны? Без цен, отражающих степень потребности и редкость ресурсов, это распределение будет всегда субъективным и неоптимальным(!).

Любая децентрализованная система, сталкиваясь с проблемами координации, стимулов и ограниченности ресурсов, так или иначе будет воспроизводить основные институты, которые свойственны рынку (протоденьги или просто деньги, бартерный или опосредованный обмен, конкуренцию, спрос и т.п.) . Она приходит к рынку не в силу чьего-то злого умысла или предательства("оппортунизма"), а в силу логики очень простой и челоыеческой целесобразности. Рынок становится не новшеством, которое приносят извне, а по сути формой организации любой сложной децентрализованной экономической деятельности в условиях ограниченносьи информации и ресурсов. Попытка уничтожить его чернз централизацию приведет лишь к его возрождению в новых, еще более агрессивных и уродливых формах( в виде торга бюрократов,кумовства или черного рынка).



Долгое послесловие. Здесь я пренебрег возможностью, или скорее неизбежностью появления наемного труда и систематического товарного производства(атрибуты капитализма). Причиной послужила моя лень дополнять текст, тк даже эта писанина для меня уносит много энергии, а также тот факт, что я не работал с чьим-то конкретным текстом с описанием формы хозяйствования, из-за чего далеко уходить в логических размышшениях не стал дабы лишний раз не бороться с соломенным чучелом, хотя делать мне это нравится. Другое дело удается ли качественно? Также важно подметить, что я не критикую тем самым различного рода вытекающие мютюалистские и рыночно-кооперативные формы экономик, и даже не влезаю в спор с разношерстными анархистами о целесообразности резкой социализации/обобществления средств производства. Здесь вполне конкретный вопрос с тем, воспроизведется ли рынок при таком "социализме". Также я не разобрал модель участвующей экономики (хотя стоило бы).

Для избавления от патернализма нужны соответствующие институты. В первую очередь на уровне базиса, т.е. экономики. Одним из таких мне видятся финансовые рынки. Здесь следует отметить, что я по большей мере опирался на Луиджи Зингалеса (его также можно назвать анти-эстеблишмент либералом)

Развитые финансовые рынки часто воспринимаются людьми как нечто несправедливое, "паразитирующее на реальном секторе". Дела обстоят совсем иначе. Их положительная роль заключается не в одной только помощи крупным компаниям и богатым инвесторам. При должном их институциональном развитии они способны создать среду, в которой талант и трудолюбие могут облегчить человеку успех, независимо от его происхождения.

По сути своей развитые финансовые рынки приводят к усилению конкуренции, в том числе для крупных корпораций, из-за чего их элитарное положение легче ставится под сомнение. Крупные компании, которые давно находятся на рынке, часто заинтересованы в том, чтобы сохранить статус-кво и ограничить конкуренцию(этому вполне может содействовать та же левая экономическая политика, замедляющая движение капиталов и позволяющая элитам получать госпомощь) . Открытые и конкурентные финансовые рынки меняют эти правила игры. Они позволяют предоставлять капитал новым, небольшим компаниям, позволяя им бросать вызов существующим игрокам. Именно благодаря доступному финансированию такие компании, как Home Depot и WalMart, смогли вырасти из маленьких предприятий в гигантов индустрии. То есть, развитие финансовых рынков позволяет увеличивать социальную мобильность, облегчает доступ к финансовым средствам

Это напрямую связано с расширением личной свободы и экономических возможностей для обычных людей. На протяжении большей части истории доступ к капиталу был привилегией узкого круга элит. Развитые финансовые рынки ломают эту традицию, демократизируя доступ к финансированию. Когда предприниматель может получить кредит в банке или привлечь инвестиции через фондовый рынок, его успех перестает зависеть от семейных связей или благосклонности чиновников.

Другим важным док-вом положительного влияния является роль финансовых рынков в создании и поддержании социального капитала и доверия. Исследования, проведенные в разных регионах Италии, показали четкую корреляцию: в тех областях, где уровень социального доверия был выше, домохозяйства активнее инвестировали в акции, чаще пользовались банковскими чеками и имели лучший доступ к кредиту. Компании в этих регионах легче получали финансирование. Этот эффект доверия был особенно сильным там, где правовая защита была слабее, и среди менее образованных людей. Развитые финансовые рынки должны существовать в условиях высокого доверия и активно способствуют его созданию, вовлекая широкие слои населения в формальную экономику и предоставляя им надежные(что доказано выше) инструменты для управления своими финансами.

Наконец, открытые финансовые рынки, особенно в условиях глобализации(о ее пользах я писал ранее) , служат мощным ограничителем для политиков и местных элит. Когда границы экономики открыты для международной конкуренции и капитала, возможности правительства защищать своих "любимчиков" резко сужаются. Глобализация заставляет страны проводить политику, направленную на повышение продуктивности экономики в целом, а не на удовлетворение интересов узкой группы элиток. Открытые границы ограничивают способность внутренней политики закрывать конкуренцию и тормозить финансовый и экономический рост. Интеграция в мировую финансовую систему является механизмом, который помогает сохранить конкурентные рынки и не дает им быть захваченными местными монополистами.

Идея развитых финансовых рынков крайне полезна в контексте критикк патернализма. Они по сути своей могут быть полезны любым экономически активным экономическим агентам. Могут послужить источником средств в том числе и для кооперативного хозяйства, особенно на селе, где подобного рода хоз.организация распространена в т.ч. в странах Европы.

Но мало просто сказать, что развитые рынки это круто. Как их достичь?

Ключевыми инструментами я выделяю на данный момент следующее: сильные правовые институты, которые будут обеспечивать защиту прав миноритарных инвесторов и кредиторов (минаритарность от слова minority, т.е. меньшинство; это когда у вас нет достаточного объёма вкладов для управления или влияния компанией) через прозрачное судопроизводство и исполнение контрактов, что формирует то самое,выше указанное доверие и привлекает капитал. Отрезание от госбюджета крупных корпораций и прямая возможность судиться с ними за это. Не менее важна политика обеспечения финансовой прозрачности, что должно включать в себя строгие требования к раскрытию информации компаниями и стандартизацию отчётности, которая минимизирует асимметрию информации (когда одна сторона рынка имеет больше информации, чем другая) и позволяет в т.ч. мелким участникам рынка принимать обоснованные решения. Для поддержания конкуренции нужны регуляторы, способные противостоять политическому лоббированию и реализующие антимонопольные меры, включая снижение административных барьеров для входа на рынок новых игроков и поддержку сектора венчурного финансирования ("долгосрочные инвестиции с высоким риском в стартапы и инновационные компании на ранних стадиях развития"). Одновременно должна проводиться демократизация доступа через развитие финансовой инфраструктуры, позволяющей малым предприятиям и частным лицам использовать такие инструменты, как кредитование под залог активов, страхование и пенсионные накопления, чему также способствует внедрение финансовых технологий, снижающих стоимость услуг. Фундаментальную роль играет финансовое образование, повышающее грамотность населения и его способность защищать свои интересы, что в совокупности создаёт устойчивый спрос на честные и открытые финансовые рынки, антагонистичныые концентрации власти и капитала.
Со стороны государства я допускаю ту роль, описанную ранее. Это всеобщая поддержка автоматизации и научно-технического прогресса, параллельно должна происходить поддержка создания чартерных городов и самоуправления там, с привлечением туда людей (что, кстати, может поспособствовать ускоренному развитию Сибири, если уж говорить о нашей России). Глобализующиеся связи вместе с усилением рынков и ослаблением помощи для элит должны ускоряться и поддерживаться всеобщим технологическим развитием.

Vivat acceleratio!

Как работает кооперативная экономика?


Есть две наиболее общие категории, делящие кооперативы ра два вида: потребительский и производственный. Оба они выступают как взаимодополняющие элементы, которые в идеальной модели должны срастаться друг с другом по мере технологического развития, для сращивания экономики воедино.

Чтож такое кооператив?

Кооператив это частное предприятие коллективного образца, с коллективом как коллективным собственником. Его ключевое отличие от акционерного общества в том, что он принадлежит не акционерам (с делением на конкретные, процентно-исчисляемые пучки собственности), а конкретному коллективу-пайщику, как уже сказано выше без жёсткого закрепления долей собственности, которые можно свободно перепродавать (!). Собственность является общей, а основной принцип распределения дохода по вкладу труда, а не по размеру вложенного капитала.

Это не означает, что прибыль игнорируется. Для обеспечения выживания предприятия часть дохода направляется в специальные фонды (ну т.е. бюджет). Управление строится на демократических принципах: «один пайщик — один голос». Коллектив может делегировать оперативные функции избранным представителям (аналог чиновников), но они в теории остаются всецело подотчётными и сменяемыми. Такое делегирование необходимо для бóльшей эффективности и скорости принятия решений, что, в сущности, имеет очень двойственную природу.

Два типа кооперативов

Теперь рассмотрим две основные (ранне мною выделенные) категории подробнее.

Производственный кооператив (артель) это коммерческая организация, созданная для совместного производства материальных и нематериальных благ. Его цель в получение прибыли (разницы между доходами и издержками) для распределения между членами-пайщиками и дальнейшего инвестирования в развитие.



Потребительский кооператив уже создаётся не для производства, а для коллективного удовлетворения потребностей своих членов. Это может быть совместная покупка товаров или услуг. Можно привести такой вот либертарный пример: обьединение жильцов многоквартирного дома для финансирования и управления услугами газо/водоснабжения (и прочих подобного рода услуг, будь то более утопическая общегородская кооперация для постройки школы). Другой пример:объединение фермеров для оптовой закупки семян или техники, что значительно снижает издержки для каждого. Ну и так далее.

Зачастую две эти формы сливаются в одном коллективе. Яркий примером является сельскохозяйственный кооператив, где фермеры объединяют земельные участки и средства производства для повышения эффективности (производственная функция) и одновременно организуют совместные закупки и сбыт (потребительская функция). Этот синтез (единство двух противоположностей) и есть проявление их взаимодополняемости. (Ну или какие-нибудь модели сотрудничества вышеуказанной гипотетической кооперации и допустим кооперации рабочих в сфере газо/водопровода)

Какие же проблемы у кооперативной модели в нашей капиталистической реальности?

Основные противоречия этой модели были видны ещё с XIX века. Чтобы не уходить в более абстрактные модели (прудонистские и тд) , мы и будем рассматривать кооперативы в условиях современной капиталистической системы.

Первая проблема кроется в противоречии с автоматизацией.
Кооператив,как правило, это небольшое предприятие, рождённое в той среде, где доминируют более привычные и, отчасти, авторитарные формы частной собственности, и что важно, более жёсткая логика прибыли. Эта логика вынуждает участников в первую очередь думать о сиюминутном доходе, а не о стратегических капиталовложениях. Серьёзных стимулов для масштабных инвестиций в развитие, особенно в дорогостоящую автоматизацию, зачастую нет. Более того, автоматизация напрямую угрожает рабочим местам самих пайщиков, что создаёт внутри них сопротивление техническому прогрессу. В рамках одного маленького кооператива тяжело создать новые рабочие места для тех, чьи позиции были автоматизированы. Поскольку каждый пайщик это совладелец, но при этом кооператив не встроен в широкую сеть, возникает коллективный страх перед модернизацией.

Вторая проблема уже управленческая.
Это вопрос с ранее упомянутыми"чиновниками". Управление предприятием это сложная, ответственная работа, требующая знаний. У рядового рабочего зачастую нет ни времени, ни интереса, ни компетенции, для того, чтобы глубоко вникать в вопросы логистики, маркетинга, стратегии, планирования, финансового анализа и т.п. и т.д. На начальном этапе с этим справляется выбранный из своей среды менеджер, к которому есть доверие, и от которого нет больших требований. Но уже при росте кооператива и выходе его на новые рынки управление неизбежно будет усложняться. Для его облегчения требуются инвестиции в цифровые системы и уже более профессиональный менеджмент, а это упирается в первую проблему (нежелание или неспособность идти на крупные затраты и усложнение структуры) .

Подобного рода противоречия в теории можно конечно решить, но на практике их крайне сложно решить в условиях отсутствия реальной поддержки у кооперации. Нету ни сильных сетей, позволяющих пускать в оборот больше капиталов, ни сильной поддержки сверху. Сложность получения кредита и прочих финансовых услуг также усложняют мобильность кооперации (о чем я писал ранее в посте о финансовых рынках). Кооперативная экономика вещь достаточно специфичная, но имеющая право на жизнь (особенно взяв в расчёт что может послужить толчком для менее развитых регионов с неразвитым товарооборотом), но в современных реалиях строить утопические системы, основанные на ней и настаивать на их реализации в радикальном смысле этого слова иррационально

Я часто упоминаю слово "институт(/ы)" и нужно немножко пояснить что это. Краткая справка на 30 секунд

Институт это слово омоним, и имеет как минимум три значения: научно-исследовательское учреждение, учебное заведение, и третье, которое я и использовал ранее. Институт в контексте социальных, экономических норм, правил и традиций. Институты складываются в результате общественного взаимодействия, роста/деградации инноваций, взаимоотношений с внешними сообществами и так далее. Они не берутся из ниоткуда, они не вечны, и они определяют наш быт. Структура общества в целом это совокупность институтов, которые друг с другом взаимодействуют.

Выделяют два вида институтов: неформальные и формальные. Из названия можно понять, что формальный институт это такой институт, который закреплён на законодательном уровне, будь то в Конституции или трудовом кодексе. Неформальный же это и есть всеми нами любимые нравственные ценности, обычаи, мораль, табу и т.п.

При этом неформальные и формальные институты не взаимоисключающие. Большинству в голову наверное придёт примером с институтом брака, и это удачный пример (семейный кодекс, ЗАГС как формальная сторона, и совместное хозяйство, личные отношения и взаимодействия как неформальная)

Новый пост написал в большей степени при помощи ИИ и гугла. Тема показалась интересной (пару роликов в ютубе посмотрел), но чересчур сложной учитывая мои скудные познания в биологии. Так что вот просто файл прикрепляю, если интересно

Капитализм, мораль и этика, бедность и неравенство

Для более эффективного функционирования рынка нужно доверие между людьми, т.е. социальный капитал. Социальный капитал, т.е. доверие, нужно для более лёгкого заключения контрактов между людьми, для большей их низовой консолидации. Чем больше общественного доверия, тем легче и быстрее заключать сделки, а значит и потоки финансов текут с меньшими ограничениями и большей пользой. Если между людьми вражда, если они друг друга не понимают, если они не способны коммуницировать, если общество атомизировано, капитализм переходит в свои более уродливые формы. Этатизм, фашизм, патернализм будут следствием подобного рода деградации. Вместе с тем будут замедляться социальные лифты и расти неравенство.

Для достижения большего доверия (между рабочими, между рабочими и бизнесом, между рабочими и государством, между бизнесом и государством) нужны стабильно функционирующие институты, этика, культура. Прозрачное общество - общество доверия. И в нём капитализм развивается наиболее перспективным образом. В такой ситуации роль государства сводится к исполнению обязанностей перед населением, причём гораздо более гарантированным, чем при ситуации более привычной нам, т.к. государство прозрачно, и т.к. в нём развиты общественные институты.

Я затронул неравенство. Почему оно вредно? Потому что оно не позволяет наращивать покупательную способность (в случае, если неравенство не сокращается путём всеобщего обогащения). Чем меньше покупательная способность населения, тем меньше оно покупает, тем меньше товарооборот, чем меньше товарооборот, тем меньше производится ценностей, тем слабее конкуренция и тем слабее прогресс, а вследствие - слабее общественные институты, сильнее роль государства, и тем более закрепощен человек. Бедность, в сущности, продолжение низкой покупательной способности. Бедные могут себе позволить меньше благ, чем остальные, они не способны вливать деньги в экономику. Если они неспособны вливать деньги в экономику, меньше товарооборот, производство, меньше накопление капитала, и в следствие - замедляется прогресс. Зачастую выход из бедности в средний класс мы могли увидеть за счёт институтов социального обеспечения. Так в целом возник средний класс: при помощи социальной политики у бедноты в лице рабочих и крестьян высвободили ресурсы введением пособий, бесплатного образования и медицины. Тем самым доходы можно было направить на потребление и возможно позволить себе накопление доходов, с шансом начать свое собственное дело. Бедность, в сущности, вредна большинству населения, т.к. она мешает ускорению товарооборота. Бедность также опасна и для политиков, потому что именно при сильной бедности популизм приобретает силу, становясь важной частью политики. Человеку в таком случае нужно больше получить денег в себе в карман, получить больше подачек от кого-либо. Ему нужно обогащение и ради него он будет присасываться к государственным средствам, и любая попытка отменить такие подачки будет восприниматься с большой болью. Бедность не опасна популистам-радикалам, не опасна тем, кто может нажиться на ней. Таких немного, но они есть. Но даже исключая их популизм проникает в программы и действия всех остальных деятелей, чтобы они могли остаться у власти.

Из понимания развитости и неразвитости, богатства и бедности мы выводим причины перехода к этатистским диктатурам и патерналистическим отношениям. Патернализм это следствие популизма, когда зачастую идеологические вожди за счёт своих риторических возможностей и понимания социальной обстановки выходят на верх социальной лестницы, приобретая контроль над умами населения и проводя такую политику, которая на первый взгляд людям кажется эффективной. Эти люди - бедные, зачастую рабочие, среди них могут быть бизнесмены со своими интересами, которые будут договариваться с идеологическими элитами взамен на финансовые потоки. Так родилась большевистская диктатура, так произошла французская революция, так ко власти пришёл Гитлер. Это рычаг, используемый абсолютно всеми, но в разной степени ввиду разных возможностей.

Чем больше контроль над умами, и чем больше и финансовых средств, тем сильнее диктатура и тем сильнее контроль над людьми.

Те или иные революции и перевороты могут иметь под собой разные основы и давать разные результаты. Октябрьская революция, например, в конечном счёте привела скорее к регрессу чем к прогрессу. Россия потеряла возможность евроинтеграции и развития либеральной демократии (которая гораздо более на практике реализуема чем демократия советская, т.к. советы потеряли важность ещё к середине правления Ленина). Быстрый ускоренный прогресс при сохранении прежних элит сложно реализуем. Логика старого воспроизводства будет противоречить новой; новые люди, выбивающиеся вверх будут шатать место под прежними верхами, как следствие - явные общественные противоречия, которые будут решаться силой. Чтобы избежать их и нужны институты. В сущности, все то, что описывалось как рецепт к расширению конкуренции и должно быть основой новых институтов. Сменяемость, выборность, повышенная конкуренция в экономике с конституционным разделением экономики от государства. Должна произойти полная децентрализация всех политических процессов при условии развитости финансовых рынков и институтов. Это возможно лишь для конкретной культурно-технической стадии. При условии развития постиндустриального капитализма с соответствующим повышением участия населения в принятии решений (вместе, собственно, с наличием у них на то компетенции ввиду развитого образования и опыта, копившегося в профсоюзном движении, в рыночном взаимодействии, в институтах).

Общие тезисы об эллинизме и капитализме

В Афинах и Римской Республике мы найдем множество примеров развитости финансового рынка и наличия мануфактурного типа производства. При этом большую часть производительного (!) труда выполняли рабы. Но рабский труд был и в США, т.е. при капитализме, в наличии которого там в тот момент нет сомнения с самого первого дня Гражданской войны за освобождение.

Этот парадокс ставит главный вопрос: что такое капитализм? Т.е. это просто набор социальных институтов или некая более сложная социально-технологическая система?

Для развития капитализма нужна развитая городская среда и сформировавшийся рынок рабочей силы с превалирующим классом наёмных работников, вследствие этого образуется развитое товарное производство.

Была ли развита городская среда? В Афинах-метрополии — да. Но по примерным подсчётам, в Аттике сельское хозяйство занимало 80% населения, а значительную долю труда создавали рабы. И здесь мы упираемся в системное ограничение.

С одной стороны, в античном полисе были и финансовый капитал с его сложными кредитными операциями, векселями, морскими займами под процент и т.д.; товарное производство в лице крупных мастерских (эргастерий) по производству различного рода керамики, оружия, тканей, где работали десятки рабов, стало быть, та же мануфактура, но уже с рабским трудом; был, следовательно, и рынок; была и частная собственность, т.е. самая священная и неприкосновенная основа полисного права.

Казалось бы, все есть. Но система работала вхолостую и уперлась в три важных потолка. Самый важный это технологический потолок.
Всё производство по сути основано на мускульной силе человека.Паровых/ткацких машин нет; уголь, важный ресурс в условиях раннего капитализма, на котором стояли коммуникации, логистика и т.п., в античной среде использовался только (!) мелкомасштабно. В таких условиях единственный способ резко увеличить производительность и, вследствие, прибыль, это не автоматизация(/механизация), а увеличение количества рабов. Капитал инвестировался не в станки, а в рабов. Это делало систему экстенсивной, а не интенсивной: её рост зависел от постоянной территориальной экспансии и новых работорговых потоков.

Другой "потолок" скорее социальный/трудовой. Наёмный труд свободных граждан существовал, но считался маргинальным и непрестижным. Основной рынок труда был рынком душ (рабов). Раб это не наёмный работник, его покупают, а не нанимают. Он не получает зарплату, которую мог бы потратить на рынке, создавая потребительский спрос. Без массового платежеспособного спроса не может возникнуть массовое товарное производство. Экономика замыкалась сама на себе: она производила предметы роскоши для элиты и базовые товары для горожан, но не могла запустить самораскручивающуюся спираль роста через расширение внутреннего рынка, не могла расширить воспроизводство капитала. В конечном счете это выливалось в то, что капитал в античности стремился не к бесконечному самовозрастанию через реинвестиции, а к выходу из сферы производства. Идеал — превратить деньги в землю, в политический статус, в предметы роскоши. Прибыль от эргастерия шла не на открытие другого, а на покупку имения или финансирование хорегии (литургии). Капитал уходил из производства в престижное потребление и политику.

В таком случае появляется такая вот интересная и эстетически более привлекательная ситуация. Афины и Рим использовали многие инструменты капитализма. Но! Это всё равно была рабовладельческая экономика, пусть и с рыночными, капиталистическими элементами.

Её прогресс был жёстко ограничен совокупной мощностью мускулов рабов и той социальной структурой, что основана на рабстве. В сущности, пример с Афинами/Римом отношений это прям наглядный пример того, как развитие производительных сил влияет на состояние производственных отношений.