то, что ты называешь верой, может оказаться устойчивым заблуждением, просто потому что оно дожило до сегодняшнего дня. но уцелевшее — не значит выстоявшее, иногда это просто то, что забыли снести.

это не провал, а форма ответа. между лопатками и скрипом зубов.

внутри системы, где культура думает вместо личности, душа становится побочным продуктом метода. и всё, что она ещё может — это не верить в реальность своего чувства, но продолжать его транслировать.

слишком долго смотреть на неподвижный объект — превратить его в закон. статуи начинают судить только на третьей минуте, до этого сплошь безразличие. особенно те, что не были освящены.

архитектура мыслит в сторону неба, даже если построена вглубь. свод не просто держит — он ведёт. а если не ведёт, значит это потолок, а не пространство. и тогда молитва возвращается обратно

«то есть буржуазное сознание обязательно живет в определенном отчуждении от себя, в иронии, но что-то может нарушить отчуждение, и буржуазное сознание не сможет этого отрицать: возвращение невинного. непосредственное — в смысле без посредников — отношение тела к самому себе как к невинному. думаю, для пазолини это еще и значение распятого христа. тело как чистое обнажение. возвращение священного связано с телом как с присутствием без искажения.»




— ты очень мне нравишься. переписка 1995-1996

лазарь: выйди вон

в евангелии от иоанна (иоан. 11:1–44) описано, как иисус, узнав о смерти лазаря, умышленно задерживается ещё на два дня, прежде чем прийти в вифанию. в кульминационный момент, стоя перед гробницей, он произносит: «лазарь! иди вон». и умерший выходит, обвитый погребальными пеленами.

в толковании аврелия августина в «трактатах на евангелие от иоанна» (tr. 49, §24) этот жест понимается как двойное чудо: телесное воскрешение и духовное освобождение. августин пишет:

«голос господа возвращает душу, но повеление “развяжите его” отдано людям — чтобы они сняли с него то, что мертвецы носят».

здесь подчёркнута разница между властью бога, который даёт жизнь, и человеческим участием, которое снимает остатки смерти.

карл барт в «церковной догматике» (kirchliche dogmatik, iv/1, 1953) видит в истории с лазарем символ избранности: иисус не воскресил всех мёртвых, он воскресил одного, чтобы показать природу призвания. на стр. 540 барт пишет:

«призыв бога всегда адресный. он не кричит в пустоту — он называет имя».

иконографически сцена воскрешения лазаря особенно подробно разработана в византийской традиции. г. с. колпакова в «искусстве византии. ранний и средний периоды» (м., 1986, с. 202–204) отмечает, что лазарь часто изображается в длинных пеленах, напоминающих свиток, — символ слова, свёрнутого и вновь раскрытого в момент чуда.

в богословии XX века жан-люк марион в книге «явленное и данное» (2001) интерпретирует этот эпизод как событие, в котором смерть перестаёт быть концом, но не перестаёт быть фактом. на стр. 312 он пишет:

«лазарь не возвращается из смерти как победитель. он выходит из неё как свидетель».

иконографический канон всегда напоминал мне о генетическом коде: минимальные отклонения допускаются, но каждая мутация рождает ересь. тогда образ начинает вести себя как опухоль — он растёт, но не узнаёт себя в отражении.